Оглавление

DC.EXMACHINA.RU
Не забудьте про сайт книги! Там вы найдёте версии книги в других форматах (в том числе и для распечатки), а также, что не менее важно, таймлайн событий и явлений, упомянутых в тексте книги, вместе с описанием исторического контекста.

Введение

Определение дизайна

Предпосылки

Рекомендуемая литература

Копирайт и правила использования

Благодарности

Три вида дизайна

Краткая история дизайна

Дизайн, чтобы богаче

Дизайн, чтобы дешевле

Дизайн, чтобы лучше

Животворящая троица

Цайтгайст

Путь к модернизму и за него

Культурные моды

Art Nouveau и Art Deco: технологический детерминизм

Вонючая цивилизация и штампованный мир

Art Nouveau

Art Deco

С веком вместе

Маятник

КПД дизайнера

Мастерство против оригинальности

Грубо, еще грубее

Эволюция роскоши: от золота к элегантности

Заключение

Введение

Легко смотреть в прошлое и анализировать, почему именно продукт хорошо продавался и сделал всех богатыми и знаменитыми. Совсем не так просто оценить предпочтения клиентов, пока задуманный продукт – всё ещё эскиз из папки «ещё не вполне» в офисе дизайнера. Тем не менее, существует такая штука, как обладание персоналом дизайнеров, вкус которых развит и отточен до предела, чье восприятие и чувство порядка поддерживаются острыми как бритва, благодаря чему планирование продукта, всегда рискованное, может быть почти сведено к спокойной логике.
Генри Дрейфус, Designing for People, 1955

К восьмидесятым годам прошлого века в нашей стране окончательно оформилось не особо привлекательное явление. За редчайшими исключениями, все общественные надписи (вывески, уличные объявления, афиши; т.е. всё, что по-английски называется lettering) стали безгранично уродливыми. Не то чтобы они раньше блистали красотой, но, по крайней мере, порой было на что посмотреть.

Эта деградация лучше всего видна на примере вывесок. В сталинское время если уж строили, то вывеску делали по возможности на совесть. К хрущевскому времени качество надписей начинает быстро падать, так что к семидесятым массово распространились грубо выполненные надписи, хотя и в целом классических пропорций. К восьмидесятым же и пропорции отправились в тартарары, вдобавок появились грубые технические дефекты.

Оригинальные надписи, сохранившиеся в московском метрополитене, хоть и неказистые, но живые. В большинстве станций качественные надписи сталинского времени давно заменили на убогие новые (как внизу) по случаю ремонтов и переименований.

Как это вышло? На мой взгляд, объяснение только одно – в стране к восьмидесятым годам умерла соответствующая визуальная культура. Умерла буквально, вместе со своими носителями.

Культура в данном случае это мировоззрение и система координат. Например, заказчик надписи может ничего не знать о качестве набора, но если он привык видеть только хорошие надписи, он забеспокоится, если ему принесут плохую. Без этой культуры – а значит, без культурных ориентиров – он вполне может принять плохую надпись, поскольку не знает, что она плохая.

Надписи сталинского времени выполняли ещё люди, которые культурно и профессионально сформировались до революции, на царских, не побоюсь этого слова, образцах. Идеал, которым они оценивали свою работу, был довольно высок. Не обязательно они любили или ценили этот идеал (леваки так даже презирали), но он был.

Надпись на вестибюле станции метро Краснопресненская, Москва, 1955. Представить себе такую надпись (по форме, а не содержанию), выполненную хотя бы через десять лет, совершенно невозможно. Обратите внимание на красную строку и на элегантный разрыв слова в центре надписи.

К шестидесятым люди старой культуры стали стремительно вымирать от старости. Те, кто приходил им на смену, равнялись уже не на оригинальный эталон, а на его реализацию предыдущим поколением. В самом деле, за границу они не ездили и вообще были советской властью почти полностью отрезаны от окружающего мира. Тем не менее, при желании восстановить идеал качества было возможно – отправиться в библиотеку, заказать, пусть и с мучениями, зарубежный журнал. Однако это было доступно только дизайнерам, но не их пролетарским заказчикам. Их идеал падал вниз стремительным домкратом.

Бородинская панорама, Москва. Уже к 1962 году советские монументальные надписи стали хуже. Вроде бы всё хорошо, всё, как у взрослых, но уже потеряна идея о том, что межбуквенные пробелы надо расставлять тщательно.

В результате возник питающийся самим собою замкнутый круг ухудшения. С каждым годом заказчиков, способных опознать качественную работу профессионального художника, становилось все меньше. Соответственно меньше становилось художников, готовых вкладываться по полной и метать бисер перед свиньями. Средний уровень снижался, идеал заказчиков формировался уже на более низком уровне. Этот цикл повторился несколько раз и теперь мы имеем то, что имеем.

Чтобы не звучать слишком депрессивно, замечу:

Я не обвиняю в деградации леттеринга исключительно советскую власть. До неё тоже было не сахар: российского производства при царях было мало, а значит, мало было и дизайнеров.

Ещё меньше я хочу обвинять заказчиков и художников. Первые не виноваты в том, что родились и выросли культурно неразвитыми пролетариями. Вторые не виноваты, что в советское время без ежедневной борьбы держать планку было почти невозможно из-за крайне тяжёлых обстоятельств.

Но, с другой стороны, звучать депрессивно всё-таки придётся. Леттеринг лишь частное проявление общей деградации отечественного дизайна. Да, повсюду находились отдельные люди, способные и готовые держать планку качества, но средний уровень падал и падал.

В результате в настоящее время сложилась странная ситуация. В плане дизайна Россия вполне часть мировой культуры. В то же время Россия фактически не есть носитель мировой культуры, в том смысле, что вовлеченность эта в мировую культуру продолжается лишь немногим более десятилетия. Поэтому многие талантливые, работоспособные и профессионально грамотные дизайнеры в нашей стране практически некультурны – например, они более-менее понимают, как текущий дизайн изменился за последние годы, но не понимают, почему он изменился и изменяется.

На мой взгляд, это неудобно как минимум по двум причинам:

Естественное стремление быть актуальным заставляет буквально копировать чужие тенденции – чужие, поскольку они заимствованы, а не пережиты/обусловлены собственным развитием. Это слишком напоминает плагиат. Хуже того, в этом есть нечто от карго-культа.

Практика показывает, что культурным человеком быть приятнее, потому что видишь вокруг гораздо больше интересного.

Эту некультурность нельзя исправить, насмотревшись картинок, даже если их очень много. Картинки, даже заранее отсортированные кем-то знающим, могут показать изменения, но о том, почему эти изменения происходили, рассказать не способны. Картинкам нужен контекст. Лучше, конечно, родиться в культурной семье, по возможности дизайнеров в нескольких поколениях, и вырасти в городе старой культуры и богатства вроде Флоренции или Лондона. Так получить свою дозу культуры можно с детства, не прилагая самостоятельных усилий. Но такой удел достаётся немногим. Остальным же свою культурность приходится развивать самостоятельно и здесь нужны не только и не столько картинки, сколько изложение истории вопроса.

Знаменитый некогда стеллаж группы Мемфис (дизайнер Этторе Соттсасс). Для человека не в теме развития дизайна этот объект – радостный, хотя и несколько идиотический. Для человека в теме этот объект радостный, несколько идиотический, а ещё в его облике зашифровано издевательство над доминировавшим тогда течением (далее об этом будет рассказано подробно).

По сумме этих причин и написана эта книга. Я сам с муками окультуривался и могу сказать, что этот процесс затратен (по финансам и времени) и тяжёл. Когда я дошёл до определенного уровня, мне стало жаль себя – не нашлось единого источника, где я смог бы почерпнуть значимые факторы культуры. Мне показалось интересным и полезным самому написать путеводитель по истории дизайна (по крайней мере его части), фокусируясь не на последовательной смене стилей или жизнеописаниях выдающихся дизайнеров (таких книг и без меня достаточно), а на причинах, по которым вообще меняются стили, а новые выдающиеся дизайны вытесняют дизайны старые, пусть и не менее выдающиеся.

Надеюсь, что мне удалось, и эта книга сможет упростить жизнь другим дизайнерам и их заказчикам.

Определение дизайна

Поскольку эта книга о дизайне, полезно с самого начала дать определение этого термина:

Дизайн – это деятельность1, направленная на улучшение2 потребительских/продающих свойств артефакта3, превышающее себестоимость/трудозатраты4 этого улучшения.

Разберу это определение:

1) Архитектор по этой системе – дизайнер. Прораб – тоже дизайнер, регулярно принимающий дизайнерские решения. Салонный художник – дизайнер, не салонный – не дизайнер (не салонному плевать на КПД работы).

2) С моей точки зрения, дизайн возникает тогда, когда что-то уже есть. Работа начинается с идеи, обычно отражённой в эскизе, либо же с артефакта конкурентов или предыдущей версии предмета.

3) Я понимаю здесь артефакт в самом широком значении этого слова. Обычно это объект, продукт или план/чертеж, но артефактом может быть и среда, и нематериальный объект – всё, что сколько-нибудь сознательно сделано одним или несколькими людьми.

Это дизайн или искусство?

4) Грубо говоря, изготовление золотого унитаза – не дизайн. Да, объект стал стоить дорого, но и себестоимость его выросла. Гораздо продуктивнее сделать нечто иное. Для меня это стало очень наглядным лишь через несколько лет после того, как я закончил заниматься книжным дизайном. Сталкиваясь с чужими макетами, я внезапно осознал, что нет никакой функциональной разницы между макетами высокого класса и макетами совершенно ужасными. И там, и там есть какие-то поля, выбраны какие-то шрифт, кегль, интерлиньяж текста и заголовков, какой-то формат. Было также ясно, что ужасные макеты обычно делали дольше, затрачивая больше усилий. А вот нефункциональная разница между макетами была гигантской – одни макеты выглядели хорошо, другие погано. Получалось, что выбор дизайнера для книгоиздателя чрезвычайно прост: один потратит шесть дней и сделает плохо, другой потратит три дня (денег в пересчёт на день работы возьмёт вдвое больше) и сделает хорошо. Та же ситуация с плакатами – количество бумаги и краски, стоимость полиграфии будет в среднем одинаковы и у плохих, и у хороших плакатистов. Но одни плакаты будут решать свою задачу, а другие – немедленно вылетать из сознания зрителя (или хуже, запоминаться убожеством). Именно поэтому конец моего определения дизайна очень важен – улучшить/сделать продукт обычно может кто угодно. А улучшить его так, чтобы цена улучшения была больше цены процесса улучшения, чтобы ценность целого стала выше цены его частей – сложная дизайнерская задача.

Я очень высокого мнения об этом определении и ставлю его гораздо выше всех прочих (я знаю множество других и могу сравнивать). Однако, поскольку пропаганда этой точки зрения не является целью настоящей книги, здесь достаточно только сказать, что далее под дизайном я буду понимать любые активности, которые удовлетворяют этому определению.

Предпосылки

Эстетика для артистов что орнитология для птиц.
Барнетт Ньюман

Содержание этой книги основано на двух предпосылках. Если вы не согласны с ними, всё или почти всё, что я пишу, будет для вас неубедительным. Я не собираюсь здесь доказывать верность этих предпосылок (для этого нужна как минимум отдельная книга), однако считаю необходимым описать их заранее.

Не существует отдельной истории дизайна

В отличие от искусства, которое временами может развиваться и существовать в полном отрыве от общества (уехавший на Таити Поль Гоген представляет собой прекрасный пример), дизайн делают в основном для пользы других, нежели его творец, людей. Общество как раз и есть «другие люди», так что дизайн вынужден в той или иной степени быть отражением потребностей общества. Дизайн не существует сам по себе и не развивается сам по себе. Это не новая мысль – так, видный пропагандист модернизма Эдгар Кауфман мл. ещё в 1950 году писал, что «дизайн в этом смысле соотносится со многими другими деятельностями, в особенности с инженерией и искусством. Политика, экономика, философия и вообще наука влияют на дизайн и наше восприятие дизайна».

В этом смысле история дизайна есть в лучшем случае перечень жизнеописаний дизайнеров и дат смены стилей, что интересно, но не очень. Гораздо более познавательно то, как история общества отражается в дизайне.

Например, можно сказать, что «Раймонд Лоуи создал первый белый холодильник в 1934 году». Это, наверно, интересно, ведь интересным фактом является то, что некогда холодильники были не белыми. Но гораздо интереснее другое – почему это произошло именно тогда, именно там и почему именно белые холодильники оказались такими успешными. Дизайн холодильника сам по себе не даёт ответ на эти вопросы, а беглый анализ развития общества тогда и там – даёт без труда.

По этим соображениям я мало пишу об отдельных дизайнерах или отдельных стилях (я рассчитываю, что заинтересованный читатель способен по фамилии дизайнера или названию стиля найти что-либо познавательное в интернете), но зато пишу об истории общества.

Дизайнеры влияют на дизайн меньше, чем их заказчики

«Вернер Пантон создал монолитный пластиковый стул в 1967 году». Это нормальная фраза из учебника по истории дизайна; в таком учебнике справедливо отметят, что стул был революционным и что он сильно повлиял на дизайн того времени. В целом, после прочтения соответствующей главы из этого учебника у читателя может и должно создаться мнение, что Вернер Пантон был гением и что все должны стремиться быть как Пантон.

Panton chair (дизайнер Вернер Пантон)

К сожалению, в таких учебниках обычно не говорится, что:

…в течении нескольких лет перед появлением стула основатели компании Vitra, семейная пара Фельбаумов (Willi и Erika Fehlbaum), позволяли Пантону экспериментировать на своём оборудовании, снабжали материалами и оказывали финансовую поддержку.

…та же семья Фельбаумов приняла непростое, учитывая революционность стула, решение наконец-то пустить его в производство, т.е. финансировать первую партию и маркетинг, а также нести риски по проекту.

В такой ситуации гений Пантона по-прежнему несомненен, но возникает вопрос – почему только гений Пантона? Где восторг перед гением Фельдбаумов? Безусловно, без Пантона стул бы не появился на свет, но не появился бы он и без Фельдбаумов.

В этом принципиальная особенность дизайна. Если большую часть искусства создаёт только творец, то у дизайна творцов всегда два – дизайнер и его заказчик. При этом именно заказчик определяет то, когда дизайн выйдет в свет (и выйдет ли вообще). Год появления на свет выдающегося дизайна – это скорее знак того, что наконец-то появился заказчик, способный оценить и поверить в такой дизайн, нежели сам год появления дизайна.

С практической точки зрения оказывается не так важно, как к новому прекрасному дизайну относятся дизайнеры. Гораздо важнее, как к нему отнесутся заказчики. Например, первые образцы стиля, впоследствии названного Art Deco, появились значительно раньше, чем появился сам стиль. Несомненно, между этими двумя точками был период, когда другие дизайнеры могли и хотели копировать/развивать дизайн в этом новом, притягательном стиле, а заказчики – ещё не дозревшие до его прелестей – такой дизайн не покупали и не заказывали.

Поэтому меня не очень интересует, что говорят или говорили о дизайне сами дизайнеры. Гораздо интереснее, что говорила о дизайне публика. Да и какой смысл спрашивать соловья, как ему удаётся так ловко петь? Птица вряд ли ответит, что никак не умаляет качества её пения.

Рекомендуемая литература

Эта книга – прежде всего синтетическая работа, а не оригинальное исследование. Как таковая она, перефразируя Ньютона, с комфортом стоит на плечах гигантов. Прежде всего историков, но и многих других – материал был почерпнут из огромного количества разных, в том числе и случайных, источников. Чтобы полностью отдать долг всем источникам сведений из этой книги потребуется гигантский ссылочный аппарат, средствами для поддержания которого, я, к сожалению, не располагаю; кроме того, читателям эти ссылки вовсе не нужны. Соответственно, я почти полностью изъял все ссылки, кроме прямых цитат, надеясь, что те, кого я сознательно или бессознательно интеллектуально обокрал, простят мою невежливость.

В то же время некоторые книги либо сильно повлияли на мой синтез, либо очень важны для понимания проблематики дизайна, либо настолько полезны, что я настоятельно советую прочесть их вместе с этой книгой. Их я привожу в этом разделе, отдавая предпочтение изданиям на русском языке. 

Издания на русском языке:

Лакшми Бхаскаран. Дизайн и время. Стили и направления в современном искусстве и архитектуре. — М.: Изд-во Арт-Родник, 2005. ISBN 5-9561-0154-7 (Designs of the Times: Using Key Movements and Styles for Contemporary Design by Lakshmi Bhaskaran)
Краткий, но хорошо иллюстрированный (что ценно – как предметами времени, так и современными дериватами) список основных стилевых течений последних ста пятидесяти лет.

Адриан Форти. Объекты желания. Дизайн и общество с 1750 года. — М.: Изд-во студии Артемия Лебедева, 2010. ISBN 978-5-98062-072-1 (Objects of Desire: Design and Society Since 1750 by Adrian Forty)
Исследование эффектов дизайна относительно развития общества. Например, в главе о гигиене рассматривается влияние соответствующей идеологии на дизайн в начале XX века.

Джон Бергер. Искусство видеть. — М.: Изд-во Клаудберри, 2012. ISBN: 978-5-903974-02-3 (Ways of Seeing by John Berger)
В книге разбирается и иллюстрируется изменение восприятия предметов искусства в зависимости от исторического и культурного контекста, действовавшего как в момент создания произведения, так и сейчас. Для понимания изменений в дизайне важнее всего особенности изображения женского тела в искусстве, воздействие рекламных образов и идея инфляции ценности произведения (также см. эссе Вальтера Беньямина «Произведение искусства в эпоху его технической воспроизводимости»).

Деян Суджич. Язык вещей. — М.: Изд-во Strelka Press, 2013. ISBN 978-5-906264-03-9 (The Language of Things: Understanding the World of Desirable Objects by Deyan Sudjic)
Директор лондонского Музея дизайна разбирает аспекты смысла предметного мира: то, что артефакты дизайна говорят своему потребителю и о своем потребителе.

Торстейн Веблен. Теория праздного класса. — Изд-во Либроком, 2011. ISBN 978-5-397-01626-1 (The Theory of the Leisure Class by Thorstein Veblen)
Опубликованная еще в 1899 году, книга Веблена подарила миру термин «демонстративное потребление». Здесь разбираются причины появления и манифестации роскоши; анализ хотя и устарел, однако в целом всё еще достаточно актуален.

Издания на английском языке:

Henry Petroski. The Evolution of Useful Things: How Everyday Artifacts-From Forks and Pins to Paper Clips and Zippers-Came to be as They are. — Изд-во Alfred A. Knopf, 1992. ISBN: 978-0679412267
Книга об эволюции нескольких обыденных предметов, которые мы считаем сами собой разумеющимися, вроде канцелярских скрепок или вилок. (В других книгах он вообще приводит эволюцию одного предмета на книгу, так, в одной речь идет только о письменных приборах, а в другой – только о способах хранения книг.) Читается тяжело, но поучительно.

Philip B. Meggs, Alston W. Purvis. Meggs’ History of Graphic Design. — Изд-во Wiley, 2011. ISBN-13: 978-0470168738
Выдержавшая уже множество изданий на удивление подробно и широко изложенная история графического дизайна.

Eric Hobsbawm. Age of Revolution: 1789-1848. Age Of Capital: 1848-1875. Age Of Empire: 1875-1914. The Age of Extremes: A History of the World, 1914-1991
Четыре книги общего синтеза европейской истории со времен французской политической и британской промышленной революций. Беглая история развития культуры, политики, науки и промышленности в эти два столетия.

Копирайт и правила использования

© Текст, обложка и верстка книги, наполнение таймлайна – Влад В. Головач, 2014

Верстка сайта книги – Павел Сушков
Редактура – Анна Макарова, aamakarova@list.ru
Дралоскопические иллюстрации — Санан Ушанов.

Если иное не указано специально, иллюстрации принадлежат Владу В. Головачу.

Автор просит не публиковать эту книгу на других сайтах, т.к. в этом случае обновления книги будет невозможно распространить. Ссылка на сайт с полной версией книги, включая все дополнения и улучшения — dc.exmachina.ru.

Благодарности

Сердечно благодарю всех, кто прочёл черновик книги или его часть и высказал комментарии, пожелания и критику. Благодаря им моя книга лишилась многих (но не всех) своих недостатков и ошибок:

Денис Бесков • Алишер Хасанов • Александр Бугаков • Иван Ильин • Роман Верник • Дмитрий Белкин • Ярослав Перевалов • Мария Гадас • Павел Сушков

Три вида дизайна

Во введении я дал определение дизайна. Поскольку я убеждён, что любая цельная концептуальная система внутренне противоречива, сразу признаюсь, что это определение плохое.

Проблема в том, что оно постулирует существование дизайна как единой концепции, чего-то единого и неделимого. Хотя многим целокупность дизайна кажется самоочевидной, на мой взгляд, это ещё нужно доказывать. Более того, лично я считаю, что существует целых три совершенно разных вида дизайна. Я называю их «дизайн, чтобы богаче», «дизайн, чтобы лучше» и «дизайн, чтобы дешевле»:

Дизайн, чтобы богаче делает артефакт как можно более ценным, чтобы повысить его дорогостоимость.

Его противоположность, дизайн, чтобы дешевле, делает артефакт максимально общедоступным (обычно – дешёвым). Это не значит, что такой дизайн не делается для богатых (дороговизна понятие относительное); это значит, что артефакты с таким дизайном обычно окупаются на обороте, а не на марже.

Дизайн, чтобы лучше делает артефакт лучше работающим или вообще возможным. Большинство дизайнеров этого вида считают себя не дизайнерами, а предпринимателями, инженерами или изобретателями, но это не мешает им делать дизайн или влиять на оба других вида дизайна.

Обратите внимание, что третье название («чтобы лучше»), строго говоря, вынужденное. Все три вида дизайна делают артефакт лучше, точно так, как постулируется в моем определении выше. Другой разговор – как они это делают, для кого и по каким причинам.

Я считаю эти виды совершенно разными, поскольку:

Люди, работающие в дизайне одного из видов, очень редко или вообще никогда не занимаются дизайном другого вида. Внутри же одного вида многие дизайнеры, несмотря на видимую сложность перехода, часто меняют области деятельности (например, тысячи дизайнеров одежды вполне успешно занимались графикой и наоборот, о миграциях же архитекторов и говорить нечего).

У этих трёх видов дизайна разные непосредственные потребители. Разные люди покупают ручки Conway Stewart и ручки Bic, или, во всяком случае, эта покупка происходит в совершенно разных контекстах.

Системы ценностей в этих видах дизайна принципиально различны. «Хорошее» в одном не всегда является таковым в других. И ручки Bic, и ручки Conway Stewart коммерчески успешны, но по-разному.

Дизайнеры разных видов используют принципиально разные методы.

Ниже я подробнее разберу эти виды дизайна, но сначала немножко об эволюции каждого вида.

Краткая история дизайна

Большинство артефактов дизайна на протяжении почти всего периода жизни человечества обладали одной общей чертой: они делались для богатых и могущественных. Племена и их вожди, города и государства, боги и их жрецы были единственными, кто мог себе позволить нечто большее, чем естественным образом сформированную вещь, т.е. артефакт, созданный с абсолютной минимизацией усилий. Например, большая часть глиняной посуды украшалась только обыкновенными надрезами по ещё сырой глине, как правило, простейшей формы и в минимальном количестве, чтобы не повысить трудоёмкость, а, следовательно, и себестоимость.

Например, вплоть до середины XIX века большинство европейцев могли себе позволить только одежду из некрашеной ткани, часто даже из неотбелённой (просто потому, что такая ткань была дешева и/или её можно быть ткать на дому). Меньшинство могло позволить себе одежду, покрашенную наиболее дешёвым и практичным способом (как правило, чёрную, точнее, темно-коричневую). Разумеется, и в этом случае ткань была однотонной.

Характерно, что в «Вечерах на хуторе близ Диканьки» Гоголя постоянно упоминаются цветные ленты, например, «...ей бы хотелось туда, где под полотняными ятками нарядно развешаны красные ленты, серьги, оловянные, медные кресты и дукаты». Эти ленты не суть уникальная традиция; это просто результат того, что тогда большинство крестьян не могли позволить себе носить полностью цветную одежду и были вынуждены украшать себя лишь яркими полосками ткани или вышивкой.

Таймлайн развития трёх видов дизайна. Более-менее стабильный дизайн, чтобы богаче (синий) с момента изобретения книгопечатания и вызванной им быстрой мультипликации культуры/цивилизации начал уступать в объеме и влиянию дизайну, чтобы лучше (жёлтый). C конца же позапрошлого века дизайн, чтобы дешевле (фиолетовый), доселе незначимый, внезапно стал очень востребован и важен.

Сами артефакты потихоньку эволюционировали. Изредка изобретались новые технологии, позволявшие либо делать предметы лучше, либо производить их больше (снижая цену). Время от времени вырабатывались новые формы предметов или новые варианты использования того, что уже есть. Однако всё это происходило чрезвычайно медленно; когда срок изменений превышает продолжительность человеческой жизни, субъективно не меняется ничего.

Фактически активность, эквивалентная тому, что в наше время называется дизайном, и сама была предметом роскоши и применялась только к предметам роскоши. Индустрия же роскоши и тогда, и сейчас обладала одним любопытным свойством: в ней чем дороже, тем зачастую лучше.

Греческий полис или средневековый город, строившие новый храм, не просто хотели ублажить божество, а ещё и по возможности утереть нос соседям. Соображения экономии особой роли не играли, горожане были готовы полностью вычерпать доступный бюджет. Однако без интеллектуального труда, культуры и таланта невозможно создать храм, роскошь и величие которого больше его площади, высоты и количества драгоценных материалов в отделке. Наглядным примером этих трудностей являются современные храмы на территории бывшего СССР. Деньги есть и желания утереть нос тоже в избытке, однако носители культуры за годы советской власти повывелись. Вместо роскоши и красоты приходится меряться, например, высотой минаретов.

Именно этот труд, эту культуру и этот талант я и называю дизайном, чтобы богаче. Он живёт сейчас так же активно, как и сотни лет назад, другой разговор, что некогда он был фактически единственным, и лишь сравнительно недавно у него появились два сильных конкурента.

Первым конкурентом стал дизайн, чтобы лучше. Начиная с изобретения книгопечатания в XV веке технологический прогресс резко ускорился, причём скорость этого прогресса со временем только увеличивалась. Очень скоро технологии стали влиять на предметный мир гораздо сильнее исторических, экономических или культурных причин.

Вернёмся к примеру про ткань и одежду, который наглядно иллюстрирует эту закономерность. Главная трудность здесь не в том, чтобы подобрать пример (которых полно), а в том, чтобы выбрать самый характерный, поэтому ограничусь только красителями.

В 1774 году химик Карл Вильгельм Шееле открыл хлор. Уже через два года другой химик, Клод Луи Бертолле, обнаружил, что хлор позволяет отбеливать ткани. До этого ткань отбеливали либо солнечным светом (долго, дорого, в северных странах труднореализуемо), либо аммиаком из тухлой мочи (быстро, дорого). С появлением хлора впервые стало возможным получать действительно белые ткани, а сравнительная дешевизна этого метода сделала белую ткань доступной практически всем. Прошло менее ста лет после этого открытия (по теперешним меркам это целая вечность, по меркам до книгопечатания – самая малость), как в 1856 году был изобретён и первый синтетический краситель (мовеин, светло-лиловый). Синтетический в данном случае значит дешёвый; цвет, который раньше был доступен только аристократии, стал доступен всем. После мовеина синтетические красители вообще пошли косяком, так что теперь даже беднейшие из людей могут не задумываться, что окрашенная одежда сравнительно недавно была роскошью. И это не говоря о том, что некоторых красок до изобретения соответствующих синтетических красителей не было вообще.

Люди, продвигавшие технический прогресс, будь то ради получения прибыли или как учёные, не были дизайнерами, во всяком случае, сами не считали себя таковыми и не воспринимались так другими. Однако по сумме вклада в предметный мир многие из них, безусловно, оказываются гораздо важнее даже самых именитых дизайнеров.

Стул Thonet №14.

Знаменитый стул №14 – пример замечательного дизайна и новой эстетики (до появления этого стула вся европейская мебель была, прямо скажем, тяжеловесной), но и то, и другое – результат совершенно отдельной работы по совершенствованию технологии сгибания дерева. Без такой технологии ни дизайн, ни эстетика этого стула не были бы возможны (хотя, скорее всего, были мыслимы).

Apple iMac G3.

Другой пример: компьютер iMac G3 с полупрозрачным корпусом, благодаря своей бешеной популярности вытянувший компанию Apple из трясины. Это прекрасный дизайн, однако его авторство принадлежит дизайнерам Apple в последнюю очередь. Сначала он должен был просто стать возможным благодаря развитию химии, которое привело к появлению поликарбонатных пластиков. Химики, технологи и инженеры производственных линий, вроде бы очень далёкие от дизайна, на самом деле повлияли на него ещё как.

Наконец, есть и третий вид дизайна – дизайн, чтобы дешевле. В середине девятнадцатого века сложилось два важных явления, которые повлияли на экономическую и политическую историю западного мира не менее сильно, чем технологическая революция, начавшаяся книгопечатанием. К этому времени:

Технологический прогресс, политическая эволюция и новые методы организации производства привели к тому, что некоторые товары, ранее доступные только богатым, стали доступны всем. Ранее «эти нищеброды» не могли позволить себе ничего; внезапно появилось множество людей, которые могли себе позволить хоть чуточку. Так, фактически впервые, появился массовый рынок. Дизайн, чтобы богаче, будучи по существу дизайном роскоши, не был приспособлен для этих массовых потребителей.

Существенно оформилась и даже стала частично популярной точка зрения, согласно которой «эти нищеброды» являются вполне полноправными людьми. Сейчас эта идея превалирует, но так было не всегда, более того, большую часть времени она была чрезвычайно оригинальной. В политическом плане эта концепция оформилась в социализм и связанные с ним движения.

Вплоть до первого десятилетия XX века эти явления были скорее поводом для дискуссий, нежели реально проявлялись в деятельности дизайнеров, однако Первая Мировая война, русская революция и парочка финансовых кризисов это исправили. Внезапно появилось огромное поле дизайнерской деятельности – создание продуктов, которые гораздо лучше, чем без дизайна, но не дороже в производстве. Продуктов, привлекательность которых создаётся не за счёт дополнительной работы (например, внешней орнаментировки, которая требует времени на нанесение), а за счёт неотъемлемых свойств объекта. Всё – чтобы создавать продукты, которые смогут себе позволить даже люди необеспеченные.

Это непаханое поле работы обладало ещё и огромной творческой привлекательностью. Создавать что-то новое всегда интересно, а для дизайнера здесь был просто рай, просто потому, что дизайном для бедных до этого фактически никто не занимался. Куда ни глянь – всюду возможности для создания чего-то свежего и оригинального.

Характерным примером этой лавины является Баухаус. Обширное наследие этой школы поражает оригинальностью в сравнении с типичным дизайном предшествующего периода. Кажется поразительным, что горстка провонявших чесноком студентов (помимо дизайна, в Баухаусе вольно экспериментировали и с рационом) смогла всего за несколько лет создать столько нового. С другой стороны, проблемы дизайна для бедных до Баухауса почти никого не волновали, так что нечего удивляться, что за что бы дизайнеры Баухауса не брались, у них получалось нечто новое и, следовательно, интересное (вроде первого в мире стула из стальных трубок с перемычками из ткани, т.н. кресло Василий, оно же кресло модели B3).

За исключением нескольких областей, дизайн, чтобы дешевле, полностью доминировал почти весь двадцатый век, хотя уже в конце шестидесятых он начал клониться к закату (к этому времени население Америки и западной Европы стало гораздо богаче, так что проблематика дизайна для бедных перестала быть столь острой, как раньше). Кроме того, примерно в это же время в массовой культуре стало заметным разочарование в науке и технологии; к счастью, дизайнеры, чтобы лучше (т.е. учёные, инженеры и предприниматели) не сильно озабочены мнением широких народных масс о себе, так что сползания с пика технологического развития в ближайшее время не предвидится. Тем не менее, сколько именно сохранится текущий баланс сил, предсказать невозможно (мне кажется, что дизайн, чтобы дешевле, сильно устарел и прорывов стоит ждать в дизайне, чтобы богаче).

Дизайн, чтобы богаче

Этот вид дизайна существовал во всем многообразии с того момента, когда усложнение устройства общества потребовало от верховных вождей отказываться от личного комфорта ради демонстрации своего статуса.

Ворота Букингемского дворца. Империи давно нет, а величие осталось. © gianliguori, Fotolia.

Главный забор Российской федерации (остальные главзаборы были построены еще в советское время). Империя есть, мечтаний о величии великое множество, а на забор без дрожи не взглянешь.

Изначально вождям и жрецам достаточно было нацепить на себя несколько особо красивых (а значит, редких) раковин, камушков или косточек и облечь себя в наиболее качественные одежды. Это было несложно, и соплеменники сразу отличали вождя. Для вождей это было легко и приятно. Например, когда европейцы впервые столкнулись с гавайцами, находящимися на невысокой ступени общественного развития, они обнаружили, что гавайскому монарху достаточно было выделяться из своих подданных плащом и шлемом из перьев. В жарком климате монарх и не смог бы выдержать большего.

Камеамеа III, король Гавайского королевства в 1825 (с картины Robert Dampier).
http://en.wikipedia.org/wiki/Kamehameha_III

Со временем, однако, общество усложняется. Один жрец и/или вождь уже не может лично следить за происходящим и осуществлять свою волю, ему становятся нужны помощники и заместители, а тем – другие заместители и помощники. Появляется привилегированный класс, который тоже хочет выделяться из смердов и тоже напяливает на себя предметы роскоши. Монархам становится туго – нужно превышать роскошью не только быдло, но и своих подчинённых. К сожалению, больше определённого количества побрякушек таскать на себе попросту некомфортно, отсюда:

Демонстрация статуса через среду. Можно не носить на себе предметы роскоши, а находиться в роскошной обстановке (минус – становишься заложником, ведь дворец невозможно возить с собой) или держать символы статуса в руках только тогда, когда это необходимо (например, у русских царей были держава и скипетр; брать и класть назад такой предмет легче, чем переодеваться).

Кодификация статусных символов. Т.е. создание традиции и карающей её нарушение общественной системы, где статусом наделяется не сам предмет роскоши, а его формальные признаки. Обычно такая кодификация самопроизвольно возникает из чисто экономического ограничения. Вот два примера. Пурпурная краска во времена Рима делалась из моллюсков-иглянок. Для окраски одной тоги нужно было собрать и переработать около тридцати тонн раковин – и процесс был долгим и затратным. Неудивительно, что поначалу только привилегированные классы могли себе позволить одеваться в пурпур. С ростом завоеваний (а значит, и богатства) Рима даже обычные люди, пусть и необыкновенно богатые, смогли позволить себе такую одежду. Результат – кодификация цвета через законодательство: пурпурная тога стала привилегией императора, белая тога с пурпурной полосой – сенаторов. Точно такая же история произошла в Японии, только вместо пурпура из моллюсков кодифицировали жёлтый цвет (жёлто-оранжевый краситель из пыльцы шафрана). Император – ярко-жёлтый, императрица – жёлтый, но послабее и погрязнее оттенком, первые сановники – тоже жёлтый, но ещё грязнее оттенком и т.п. Кодификация очень эффективна, потому что рано или поздно производство атрибутов статуса можно поставить на поток и снабжать статусных персон только дешёвыми формальными признаками, а не настоящими предметами роскоши. Отсюда благополучно сохранившаяся кодификация именно в облачении военных вождей и жрецов – у генерала на погонах звёздочки побольше, чем у полковника, а епископа легко отличить от дьякона по богатству ризы. И ряса, и звёздочки уже давно стоят сравнительно недорого – например, золотые погоны давно уже заменены золочёными.

Применение собственно дизайна. Т.е. использование не просто роскошных артефактов, а тех, что заявляют о своей ценности максимально наглядно минимальными средствами. В основном через демонстрацию свойств материала или вложенной в артефакт работы. Например, вождь мог нацепить на себя килограммовый золотой самородок, а мог надеть гораздо более лёгкую корону, где потеря массы компенсировалась тщательностью изготовления и выявленной при производстве дополнительной игрой отблесков на металле.

Для меня апофеоз такого дизайна – изобретение круглого гофрированного воротника (например, испанская горжера, gorguera). Изначально тонкий шёлковый воротник со временем приобрёл чрезвычайно богатую форму и таким кодифицировался. Всё здесь вопиет «Деньги и власть!».

Горжера. С портрета Амброзио Спинолы мастерской Рубенса. Это ещё довольно маленький и скромный экземпляр, горжеры бывали и крупнее.

В горжере всё хорошо и всё к месту:

Тонкая до прозрачности ткань специально выбрана такой, чтобы легко рваться, особенно при стирке. Горжера была очень уязвимым предметом и служила хозяину очень недолго. Кроме того, для прозрачности требуется шёлк; а шёлк тогда в Европе получать не умели и стоил он дорого.

Обязательно белый цвет, чтобы грязь была немедленно видна. Невозможно иметь только одну горжеру, поскольку во время стирки и долгой тщательной сушки/глажения носить нечего. Таким образом, обладание одной горжерой автоматически значило, что на самом деле у горжероносителя их несколько.

Обязательно кружево (напоминаю, что тогда никаких станков для плетения ещё не было), требующее огромного вложения квалифицированного ручного труда, а значит – огромной себестоимости горжеры.

Стоит осознать эти свойства горжеры, как становится понятно, что это отнюдь не дурацкое колесо на шее, а остроумный и сравнительно комфортный метод доносить окружающим сообщение: «владелец горжеры может себе позволить выкидывать деньги, на которые средняя семья живёт полгода; следовательно, он очень богатый человек». Симптоматичным мне кажется, что эволюция горжеры началась во время колонизации Нового Света и именно в Испании – в то время золота появилось там так много, что его демонстративная функция сильно ослабела.

Рано или поздно, впрочем, общество становится настолько сложным, что острота проблемы несколько снижается. Изображение монарха или любой значимой персоны можно тиражировать, обучая плебеев. В этом случае плебеи, увидев носителя статуса и так будут знать, кого именно они видят перед собой, делая роскошь необязательной. Кроме того, начиная с определённого момента можно так организовать дело, что монарх в принципе не может встретить своего подданного вне контекста, что опять делает роскошь излишней.

Три парадных портрета принцев Уэльских. Первый (Генри Фредерик, 1594—1612) жил до появления общедоступных лубков (костюм весом в полтонны), второй (Георг III, 1738—1820) до появления телевидения (всего несколько орденов), а третий наш современник.

Сейчас социальную исключительность демонстрируют, например, с помощью наручных часов оскорбительной стоимости. Не надо думать, что богатые – дураки; цена часов патриарха, уверен, раздражает его так же, как и прихожан, но без часов прихожане с баблом его могут не так понять. В следующий раз, когда прочтёте о том, что некий миллиардер носит часы за 30$, не верьте в его демократичность и простоту – это всего лишь значит, что он достиг уровня известности/влиятельности, при котором он уже может перестать оскорблять свою жадность ношением дурацких часов. Президент Обама, как известно, носит часы за 300$, что гораздо меньше стоимости часов многих офисных работников. Первому, в отличие от последних, уже не нужно демонстрировать статус.

Но что делает артефакт эффективным для коммуникации роскоши? Некогда главным методом было использование дорогих материалов, но весь XX век большинство материалов дешевело по сравнению с ценой квалифицированного труда. Сейчас на первом месте стоит видимое повышение трудоёмкости дизайна и связанных с производством трудозатрат. Остальные методы (использование редких технологий, кодификация торговой марки и/или использование легко узнаваемого таланта и добавление избыточной/демонстративной роскоши) в целом менее важны, хотя в отдельных случаях кормят многих производителей артефактов.

Я не хочу здесь подробно разбирать каждый метод, ограничусь несколькими примерами.

Материалы

В интернете легко найти фотографии дорогих яхт, частных самолётов и прочих атрибутов богатства. Все они, что называется, представительские, т.е. спроектированы представлять своего пассажира в самом выгодном свете. Например, отечественный президентский самолёт (фотографий полно в интернете) достигает представительности за счёт просто-таки всемерного использования инкрустации (см. Трудоёмкость) из ценных пород дерева, всемерного использования сусального золота и особо дорогой кожи. Для такого богатства даже пришлось раздувать объёмы: кресла в самолете невообразимо толсты (больше кожи!), столы впечатляют размерами (больше дорогого дерева!), как и всё остальное (больше всего!). Жаль, что нельзя сделать самолёт полностью золотым, тогда все точно были бы счастливы. Если, конечно, смогли бы смириться с тем, что материал – сравнительно дешёвое золото, а не более дорогая платина (как, наверное, убивается Тельман Исмаилов, что у него самолет всего лишь позолоченный!).

Постсоветский ампир. Фотография из объявления о сдаче квартиры в аренду: «ПРЕКРАСНАЯ КВАРТИРА С ДИЗАЙНЕРСКИМ ЕВРОРЕМОНТОМ в элитном ЖК «Триумф Палас». Общая площадь квартира 250м2».

Поразительно при этом, что интерьер все равно выглядит паршиво. Так, обычная форма столешниц в президентском самолёте живо напоминает перевёрнутую крышку гроба. Даже если сравнивать его с самолётом султана Брунея (ещё больше золота!), страны, давшей мировой визуальной и предметной культуре не так много, приходится признать, что в дизайне что-то напортачили. И неудивительно: в стране, 70 лет жившей почти без дизайна и тем более без дизайна, чтобы богаче, создать что-то действительно богатое затруднительно.

Характернее всего «ценность через материалы» проявляется в явлении, стыдливо называемом мебелью руководителя, особенно в креслах. Офисным пролетариям («кресла для персонала» и тем более «кресла для посетителей») достаются в целом модернистские, тонкие, лёгкие и, прямо скажем, неизбыточные кресла. Руководители же восседают в креслах толстых, тяжёлых и изобильных. Расчёт, видимо, на то, что покупатели не узнают в моделях тонких пропорций нечто действительно выдающееся. Кроме того, кресла для персонала, как правило, обиты грубой и дешёвой тканью, зады же руководителей обычно входят в контакт со свиной кожей.

Трудоёмкость

В предыдущем параграфе я упоминал инкрустацию (интарсию, мозаику). В обычной жизни мы редко с ней встречаемся. В артефактах же дизайна, чтобы богаче, её на удивление много. Объясняется это просто: мозаика до сих пор остается чуть ли не единственной техникой, которая требует много квалифицированного – а значит, дорогого – труда и при этом остаётся неподвластной автоматизации. Отсюда – высокая себестоимость, что важно, заметная невооружённым взглядом. Симптоматично, что московское метро и ВДНХ, чуть ли не единственные примеры дизайна, чтобы богаче в СССР, в сталинские годы были снабжены мозаикой почти всюду.

Это – характерный пример повышения ценности через трудоёмкость. Их очень много, поэтому ограничусь только одеждой:

Устойчивость пиджачных пар как предмета официальности и статусности. Мужская мода за последних два века полностью поменялась несколько раз, но пиджачные пары стоят незыблемо и даже почти неизменно (только в 70-е были небольшие мутации, да и обязательная ранее жилетка исчезла между мировыми войнами). Пиджачная традиция жива прежде всего потому, что сам её покрой делает маловероятным то, что фабричные пиджак и брюки будут нормально сидеть на конкретном человеке. Изначально (в конце позапрошлого века), когда формировался фенотип современной пиджачной пары, их шили на заказ или, по крайней мере, подгоняли по фигуре заготовку. И то, и другое живо и сегодня, но пролетарии об этом не знают и возможностью подгонки не пользуются. Классовое деление заметно даже не очень тренированному взгляду – одни брюки/пиджаки сидят, другие – висят.

Мелкие вышивки и тем более набивной рисунок на одежде автоматизируются очень легко, а крупные вышивки – очень сложно. В результате вышивка, до 20-х годов прошлого века бывшая явлением массовым, сейчас почти полностью исчезла из одежды низших и средних классов (нерентабельно). Набивной же рисунок как неприлично дешёвый стал надёжным индикатором пролетариата.

У трудоёмкости есть ещё и другие важные аспекты:

Очень часто, чтобы повысить качество товара, требуется много квалифицированного труда, и с каждым следующим мизерным повышением качества его требуется всё больше. Например, чтобы все многострочные заголовки в издании выглядели действительно хорошо, кто-то должен их прочесть, понять и корректно расставить разрывы строк. Результат этой работы почти незаметен, а вот трудозатраты легко исчислимы. Поэтому действительно качественные товары (если они подразумевают ручную работу) оказываются вынужденно дороже.

Глобализация уже повлияла на пару трудоёмкость/дорогостоимость, но широкие народные массы ещё этого не поняли и не факт, что поймут (слишком уж большие деньги на кону, чтобы сообщать им этот факт). Ещё 15 лет назад количество ручного труда в артефакте служило надёжным индикатором его взаправду высокой себестоимости, но с тех пор появились квалифицированные китайцы (индийцы, вьетнамцы и прочие азиаты), готовые горбатиться на скучной и утомительной работе за гроши. Это открыло возможность тиражирования высокотрудоёмких продуктов (одежда со сложным раскроем или вышивкой, сложная электроника) с пренебрежимо низкой себестоимостью.

Механизация изменила представление о качестве обработки материалов – многие, если не большинство, технологические операции машина выполняет чище и точнее человека – так что о качественном и дорогом производстве теперь зачастую свидетельствует несовершенство работы, нежели формальное качество. В результате дорогое одновременно опознается и по очень высокому качеству обработки, и по очень низкому. Подразумевается, что если что-то сработано грубо, это несомненно сделано человеком, труд которого стоит дороже труда машины и поэтому делает артефакт дизайна более ценным.

Редкие технологии

Иногда технологический процесс сам по себе дает артефакту характерный облик, являясь при этом коммерчески несостоятельным при малой себестоимости изделия. В таких случаях разумное применение такой технологии тоже служит хорошим индикатором дорогостоимости артефакта. Несколько примеров:

Средневековые венецианские стеклодувы изобрели несколько специфичных технологий и связанную с ними эстетику стеклянных предметов (т.н. муранское стекло, в том числе авантюриновое стекло). Есть определённые сомнения в эстетической ценности предметов этой техники, но их высокая стоимость видна невооружённым взглядом (автомат так не может).

Металлические корпуса телефонов (а несколько ранее – ноутбуков), в отличии от пластиковых, не могут быть полностью отлиты или штампованы без дополнительной фрезеровки. Фрезеровка довольно сложный процесс, который поддаётся автоматизации, но требует специфического оборудования для больших тиражей. В результате потребители научены воспринимать смартфоны с металлическим корпусом как значительно более ценные (у пластика есть еще и идеологическая составляющая, но о ней ниже).

Окончательный роспуск в позапрошлом веке гильдий (самим смыслом которых было предотвращение инфляции технологии через её ограничение) и развитие патентования привели к тому, что владельцы редких технологий обычно крайне заинтересованы в их популяризации. Можно предполагать, что в будущем редкость технологий в дизайне, чтобы богаче, будет только падать, но, конечно, всегда будут временные флюктуации.

Дизайн с биркой

Мне кажется очевидным и не требующим доказательств то, что средний потребитель не имеет вкуса и как таковой не может выбрать артефакт с хорошим дизайном. Но не может не значит, что не хочет; наоборот, хочет ещё как. Вопрос в том, что ему, бедному, делать, как выбрать себе хороший, весомый и значимый продукт?

Как правило, человечество решает проблему «что купить, если я ничего в этом не понимаю?» однообразно, просто выбирая самый дорогой предмет в рамках доступного бюджета. Это неплохой и в целом достаточно надёжный метод (пусть конкретно в дизайне он работает и не всегда). Но как окружающие поймут, что выбор очень хорош? Они ведь тоже полные нули в дизайне, и вкус у них ниже плинтуса. Поэтому высокой цены недостаточно, обязательно нужно чтобы предмет был узнаваемо дорогим.

Марка «Луи Виттон» делает миллиарды евро на сравнительно простой текстуре.

Отсюда культ бирки или узнаваемого орнамента вроде луивиттоновского, и полчища женщин со скучными и поразительно однообразными сумками. По причинам, описанным выше, культ бирки встречается почти исключительно у новых богатых (считается, что настоящий аристократ может отличить хорошее и дорогое без бирки).

Девальвация дешевизны

Новые методы производства и логистики в XX веке в разы увеличили количество вещей, которыми владеет средний житель развитой страны. Например, перед Второй Мировой войной у средней француженки было всего два платья, а теперь страсть к шоппингу порой признают психическим расстройством.

Сейчас социалистический импульс делания дешёвого и, как следствие, общедоступного вынужденно снижается. Общедоступного уже слишком много, можно снова делать дорогое и роскошное. Так дизайн, чтобы богаче, не особо актуальный с конца Belle Époque, снова становится важным и востребованным, во всяком случае, в финансово благополучных обществах.

Дизайн, чтобы дешевле

Ко второй половине XIX века в западной цивилизации впервые появился платёжеспособный низший класс общества. Низшие классы были всегда, но раньше их достаток в основном мог удовлетворить только базовые потребности. Спасибо развитию технологии – стоимость фабричных товаров уменьшилась на порядки.

Путь к процветанию был непростым. Когда массовое производство только появилось, дизайн товаров никуда не годился. Машинное производство позволило производителям делать сотни и тысячи единиц во всех смыслах дешёвых товаров за то же время и с той же себестоимостью, что и одной единственной качественной вещи. Производители тут же наводнили рынки ужасно исполненными товарами.

Скорее всего, низшие классы ликовали (раньше у них не было и этого!), но высшие классы с самого начала воспринимали эти новые удивительные товары как оскорбление своих эстетических чувств – и начался поиск новой эстетики, которая могла бы делаться при помощи машины.

Я пропущу огромный кусок истории и сразу перейду к Баухаусу. Его основатели и первые преподаватели, все как один социалисты, смогли наконец-то создать эстетически новый предметный мир, который:

достаточно просто устроен и оформлен, чтобы быть понятным пролетариату;

максимально технически/технологически несложен, чтобы, обеспечив минимальную себестоимость, сделать продукт доступным для пролетариата;

очень маленький, чтобы в крошечную пролетарскую халупу можно было впихнуть побольше. Если не получается уменьшить предмет – сделать его многофункциональным, разборным или складным (эта одна из причин, почему большинство знаменитых дизайнерских стульев являются штабелируемыми).

Важно понимать, что преподаватели Баухауса ничего не имели против старого дизайна – дизайна, чтобы богаче. Они, как минимум, заставляли своих студентов его внимательно изучать. Гропиус и Ван де Велде с удовольствием сидели на антипролетарских ампирных стульях (Велде так даже и работал в этой стилистике). Но они не хотели работать для богатых, они хотели работать для бедных.

Верно и обратное – новая эстетика, изначально изобретённая для бедных, оказалась по вкусу и многим богатым. В самом деле, её принципиальные особенности имеют достоинства не только для бедных:

Простота устройства и оформления понятна пролетариату, но одновременно понятна и представителю высших классов. Кроме того, особенно окультуренная часть буржуазии восприняла японскую концепцию сибуй (渋い), которая взыскует простоты с чисто эстетических позиций.

Внешняя простота конструкции делает более наглядным качество/себестоимость материала. Ванна простой формы, выточенная из цельного куска мрамора, выглядит дороже причудливой ванны из многих деталей.

Очень маленькие предметы, конечно, прекрасно влезут в квартирку пролетария, но ведь в особняк эксплуататора и рантье влезет ещё больше! А складные и многофункциональные предметы – отличная тема для светских бесед.

В результате выполненные по пролетарским канонам предметы могут с успехом продаваться как предметы роскоши, обеспечивая особенно приятную маржу благодаря своей низкой себестоимости (грязный секрет рынка роскоши; об этом предпочитают не говорить и не писать). Нечего удивляться, что в таких условиях новая эстетика оказалась настолько востребованной, что для огромного количества людей, даже и самих дизайнеров, дизайн, чтобы дешевле стал казаться единственно важным, единственно нужным и единственно существующим.

Таким образом, именно этот вид дизайна весь XX век фактически и ассоциировался с дизайном. Поскольку демократические тенденции вплоть до конца XX века требовали не особо афишировать персональное богатство (джинсы для богачей рвут и истирают ещё на фабрике), дизайнеры, работающие в дизайне, чтобы богаче, ничего не имели против своей незаметности. Дизайнерам, чтобы лучше, было все равно, что об этом дизайне думают; многие из них дизайнерами себя вовсе не считали. Сложился в некотором роде заговор молчания, который становится неактуальным только в последнюю пару десятилетий, когда маятник начал снова откатываться в сторону дизайна, чтобы богаче.

Дизайн, чтобы лучше

Особняком стоит дизайн, чтобы лучше, где в центре внимания не тот, для кого предметы сделаны, а их качество и функции. На этот вид дизайна обычно больше всего влияют предприниматели, изобретатели, технологи и т.п., ведь самые важные улучшения, как правило, связаны с появлением процессов и технологий.

Вот несколько примеров дизайна, чтобы лучше:

В 1856 году появился бессемеровский процесс (названный в честь изобретателя Генри Бессемера), в ходе которого через специальный сосуд (конвертер) с расплавленным чугуном продували воздух, в котором выгорали примеси в металле. Конвертер получился замечательный, пышущий жаром. Но метод гораздо интереснее, потому что именно он (вместе с другим, предложенным Сидни Джилкристом Томасом) сделал возможным получение дешёвой стали. Без этих процессов не появились бы, например, являющиеся сейчас нормой стальные столовые приборы – и соответственно, все достижения дизайна этих столовых приборов. Равно как и тысячи других областей, где применяется сталь, начиная от транспорта и заканчивая архитектурой.

В начале 1800-х гг. первый промышленный робот, жаккардовый ткацкий станок (названный в честь основного изобретателя, Жозефа Мари Жаккара) сделал возможным изготовление сравнительно дешёвой узорчатой материи. Раньше ткани с плетёным рисунком использовались только в дорогих изделиях. Сейчас, когда я пишу это, половина сидящих со мной в одном помещении одета в клетчатые сорочки, которые не были бы возможны без станка Жаккара.

История синтетических (читай – дешёвых и общедоступных) красителей тесно связана с общей культурной и цивилизационной историей. Например, «традиционная» русская одежда изобилует красным потому, что в 1868 году был синтезирован первый дешёвый красный краситель – ализарин (до этого все ходили в одежде из некрашеной ткани).

Бессемер был инженером, Джилкрист работал в полицейском суде, Жаккар перепробовал много работ, пока не стал ткачом, все изобретатели ализарина были химиками. Дизайнерами они не были, но повлияли на дизайн больше, чем любые дизайнеры.

Вот ещё пара примеров такой эволюции:

С первого электрического тостера механическая и электрическая начинка тостеров осталась более-менее неизменной (разве что появился механизм выталкивания тоста). Их внешний вид, наоборот, менялся значительно, в чем можно убедиться, посетив онлайновый музей тостеров. И вот что интересно – сначала тостеры были сплошь металлические, а в восьмидесятых появился и стал массовым пластик. Благодаря кому? Благодаря дизайнерам, которые нашли новую красоту в пластмассе? Или благодаря химикам, которые в середине семидесятых разработали множество ранее недоступных термоустойчивых пластиков?

Почти вся печатная реклама до начала шестидесятых была рисованной, а после – почти исключительно фотографической. Сменились эстетические предпочтения потребителей? Или благодаря новым технологиям цветоделения и полиграфии стала возможной печать качественных и более дешёвых, чем иллюстрации, фотографий?

Тостер первой половины прошлого века. После того, как изобрели пружину выталкивания тоста, одновременно служащей таймером, функциональная эволюция тостеров остановилась, а вот формообразование нет. © fractu, Fotolia

Интересно, что несомненная технологическая эволюция (тостеры стали качественнее или дешевле, реклама стала качественнее или дешевле) сопровождалась сравнительно умеренной творческой эволюцией:

Тостеры стали выглядеть иначе, но лучше ли? Сложность дизайна тостеров заключается в том, что они в процессе работы нагреваются и не очень хорошо, если они обжигают своего владельца, пытающегося достать готовый тост. До эры термостойких пластиков теплоизоляция достигалась пустотами между нагревательным элементом и стенками. Теперь – пустотами и слоями пластика. Вот и вся разница.

Вскоре после изобретения ализарина подешевел и другой важный краситель. Адольф фон Байер в 1880 году синтезировал индиго, который до этого вырабатывали в очень небольших количествах. Это открытие дало человечеству химический концерн Bayer AG. и джинсы (изначально рабочая одежда из дешевейшей парусины, окрашенная дешевейшим красителем). По определённым историческим причинам джинсы красили индиго, но могли бы красить и новоизобретённым ализарином. Иметь два дешёвых красителя лучше, чем один, спору нет, но можно ли сказать, что синие джинсы сами по себе во всех отношениях лучше красных?

Для рекламщиков пятидесятых печатная реклама была, можно не сомневаться, в целом такой же скучной, как для современных рекламщиков реклама сегодняшняя (они в этом варятся). Когда появилась возможность заказывать не дорогие иллюстрации, а более дешёвые и быстрые в производстве фотографии, они радовались не только упрощению своей жизни, а ещё и тому, что в работе появилось нечто новое, свежее, ранее не виданное. Однако теперь, когда эти новизна и свежесть давно не с нами, мы можем посмотреть на это изменение более здраво. Увы, стоит сравнить каталоги товаров почтой того времени и каталоги сегодняшние, как становится понятно, что иллюстрации были несколько веселее. Хотя технологически тогда был тихий ужас.

Книгопечатание довольно быстро сделало книги не предметом исключительной роскоши, а общедоступным товаром (рукописные книги стоили один-два годовых дохода обеспеченной семьи, а вместо особо роскошных можно было купить городской дом или небольшой виноградник). Очень скоро потребители привыкли к дешёвым книгам, в результате качество оформления современных книг несравнимо с качеством книг первопечатных, тем более рукописных. С другой стороны, с развитием технологии стало возможным печатать в книгах фотографии (даже цветные!), а главное – тиражи и номенклатура выросли до пределов, которые ранее были просто немыслимы.

Иногда, впрочем, дизайн, чтобы лучше оказывается именно что дизайном в обычном понимании, при котором улучшается отдельный артефакт/модель, хотя всё равно завязан на изобретательство. Вот пара примеров из истории одежды:

Те же джинсы – комбинация двух формообразующих составляющих: специальная хлопковая (раньше – конопляная) ткань и заклёпки на швах. И если ткань явно из дизайна, чтобы дешевле («а давайте будем шить рабочие штаны из парусины, которая как раз дешевеет с появлением пароходов!»), то заклёпки как раз из дизайна, чтобы лучше. Джейкоб Дэвис, со-изобретатель джинсов, придумал не сами заклёпки, о чем искренне написал в своей патентной заявке, а укреплять ими наиболее уязвимые швы. Это решение конкретной задачи, как сделать рабочую одежду лучше.

Застёжку-молнию изобрёл ещё Элиас Хоу (один из изобретателей швейной машины) в 1851 году, но применимой технологии производства таких застёжек не было. Потребовались 52 года и многолетние усилия множества сменяющих друг друга инженеров и инвесторов, чтобы к 1913 году получить надёжно работающий станок для производства молний (спасибо Гидеону Сундбэку). Это опять решение конкретной проблемы, т.е. дизайн, чтобы лучше.

Опять все участники не были дизайнерами: Дэвис был портным, Хоу механиком, а Сундбэк инженером. Но их влияние на предметный мир невозможно переоценить.

Все это важно понимать вот почему – изобретательство и технологии, не являясь формально дизайном, перманентно опыляют оба других вида дизайна: дизайн, чтобы богаче и дизайн, чтобы дешевле. Без них историю этих двух видов, особенно в последние 150 лет, просто невозможно понять.

Животворящая троица

Из предыдущих примеров видно, что виды дизайна достаточно различны, чтобы считать термин «дизайн» полезным описательно, но не очень полезным прогностически. С учетом этой классификации можно уточнить центральный вопрос в работе дизайнера: «хороший или плохой дизайн у меня получился, и как можно сделать ещё лучше?»:

Дизайн уже достаточно «дорогой» и как я могу сделать ещё богаче?

Можно ли сделать дизайн ещё дешевле/доступнее?

Достаточно ли адекватная у меня технология? Можно ли изменить решение задачи принципиально?

Разумеется, в зависимости от типа работы важность каждого из этих вопросов различна. Например, проектируя предмет роскоши, гораздо важнее сделать его роскошнее, нежели пытаться снизить себестоимость. Все мы, наверное, сталкивались с обратными случаями, когда дизайн делал предмет роскоши менее ценным или же нечто, запланированное общедоступным, получалось в процессе дизайна запретительно дорогим. Так, современная отечественная архитектура на 90% состоит из примеров такого несоответствия. 

Цайтгайст

Немецкий язык славится тем, что в нем есть все слова, отсутствующие в языках других народов. Одно из таких слов – Zeitgeist, дух эпохи (или, если угодно, дух времени). Цайтгайст – это необоримая и обычно незаметная для творца тенденция творить именно в соответствии с интересами, ценностями и ожиданиями общества своего времени.

Обычно термин цайтгайст употребляют при обсуждении искусства. Ещё более актуален он при обсуждении дизайна, поскольку если искусство в целом может прожить без поддержки и одобрения общества (достаточно всего нескольких, но платёжеспособных ценителей), то дизайн себе такого позволить не может уже давно. Дизайн, не понимаемый и не принимаемый обществом – неудачен.

Путь к модернизму и за него

Каждое время имеет свой стиль: почему же наше должно быть единственным без стиля? Под «стилем» подразумевали орнамент. Я же сказал – «Не всхлипывайте! Наш период так важен именно потому, что он не способен создать новый орнамент. Мы переросли орнамент, мы достаточно положили сил чтобы остаться без орнамента. Вот, время пришло, наша цель пред нами. Скоро улицы городов будут светиться как белые стены! Как Сион, Святой Город, столица Рая. В этот миг мы достигнем своей цели».
Адольф Лоз, «Орнамент и преступление», 1908

Сейчас, когда я это пишу, в гугле находится 1 140 000 упоминаний слова «постмодернизм» и всего 816 000 упоминаний слова «модернизм». Это смешное, но наглядное доказательство того, что мы живём в эпоху постмодернизма, что бы это ни значило. Фраза «что бы это ни значило» здесь очень важна, потому что жить-то живём, но почти никто не знает, что это такое – постмодернизм. Почти все в доступной мне выборке не только не смогли объяснить значение этого термина, но даже не смогли честно сказать, что понимают, что это такое. Другой пример – в статье «Постмодернизм» в русскоязычной Википедии уже почти тысяча правок и все равно непонятно толком, что имеется в виду.

Удивляться тут нечему, поскольку постмодернизм в значительной степени суть отрицание модернизма, а как можно внятно описать словами то, чего нет? Однако пустота эта очень важна для понимания, поскольку сам интернет (а русская Википедия не может ошибаться) говорит, что мы в постмодернизме живём. Я считаю нужным и полезным дать краткий обзор истории вопроса, проиллюстрировав, как это влияло на культуру предметного мира. Отсюда и эта глава, которую правильнее было бы назвать «Преступно краткая история культуры Западной Европы с начала Возрождения».

Классицизм и до него

Обыкновенно при слове «классицизм» в голове возникают образы помпезных строений, сцены из литературы, где помпезные персонажи говорят помпезные слова или воспоминания о картинах с живописно одетыми персонажами в привлекательных, но слишком уж помпезных позах. Это нормальная и правильная реакция на термин, но это реакция скорее на внешние факторы, нежели на породившее стиль мироощущение.

Это мироощущение можно описать так: «качество моей работы определяется тем, насколько она достигает эталона».

Проще всего понять это суждение, сопоставив искусство Возрождения с искусством предшествующего периода. До Возрождения чуть ли не основным было стремление сделать красиво, богато, приятно и т.п. Это не очевидно без контекста, но ясно в сравнении.

Напротив, во времена Возрождения, европейцы заново открыли для себя во многом забытое, ранее неактуальное и почти неизвестное искусство древних Греции и Рима и начали его возрождать. Они получили наглядный и вполне заслуженный эталон. И стали сравнивать результаты своего труда с этим эталоном. Нельзя сказать, что он считался недостижимым; напротив, целью было догнать и перегнать. Т.е. если до классицизма/Возрождения пытались сделать насколько возможно красиво, то после – насколько возможно красивее эталона из античности.

Помпезность, о которой шла речь выше, отнюдь не неотъемлемое свойство классицизма, а результат ориентации на определенный эталон. Частное и светское искусство Греции и Рима почти не сохранилось в отличие от общественных построек и другой общественно спонсируемой культуры, которая всегда помпезная. Поэтому долгое время считали, что римляне и греки классического периода вели себя помпезно всё время, даже и в быту (даже обнаружение античной порнографии не поколебало этого убеждения, так как в порнографии помпезность тоже в чести начиная с античности).

Милый пример такого мировоззрения – деятельность Наполеона III по реформированию Парижа. Увидев воочию модернизацию Лондона и ее результаты, Наполеон в стремлении к grandeur возжелал перестроить Париж, но образцом выбрал Рим. Захотел и получил парижский Рим с более широкими, чем даже в Лондоне, улицами, хотя мог сделать нечто более оригинальное.

Другой пример, но из предметного дизайна: перед наполеоновскими войнами в кругах аристократии женские силуэты и одежда зачастую прямо копировали античные, отличаясь только материалами и богатством отделки.

Так однообразие убило классицизм. Классицизм не поощряет большого количества эталонов. Если их много, трудно объективно сравнить произведение с эталоном, а значит, невозможно догнать и перегнать (как можно перегнать, если двигаешься в другом направлении, даже если прошёл больше?). В результате Европа оказалась застроена привлекательными, но сходными до зевоты зданиями, заполненными привлекательными, но сходными до зевоты предметами культуры.

Разумеется, наступило время, когда это единообразие наскучило.

Картина мира при романтизме

Наскучивший классицизм после начала промышленной (буржуазной) революции начал вытесняться романтизмом, сущность которого кратко можно сформулировать как «качество моей работы не в том, насколько она круче эталона, а в том, что она моя и именно моя».

Для носителей традиции классицизма это было дикостью. Раньше можно было пусть и с трудом, но выбрать эталон своей работы, а затем планомерно стремиться к нему, а впоследствии и превзойти. Теперь саму идею объективного идеала выбросили на свалку. Вместо ограниченного набора идеалов нужно было чувствовать и разбираться в мириадах отдельных творцов. Эталон был заменён оригинальностью, которая до этого сроду никого не интересовала.

Для носителей новой традиции романтизм был избавлением. Во-первых, изобилие творцов обеспечивало приятное разнообразие; и действительно, число новых стилей с появлением романтизма стало быстро расти. Во-вторых, добиться успеха в некотором смысле было легче: если раньше нужно было перегнать не просто идеал, но идеал и все предыдущие попытки его превзойти, то в романтизме достаточно было сделать оригинальнее, чем было. В пределах каждого отдельного стиля творцов было меньше, а значит и конкуренция слабее.

Применительно к дизайну, это разнообразие делает очень трудным точное позиционирование романтизма в предметной культуре. С живописью, например, как-то можно разобраться (если в пейзаже есть дерево или домик, то обязательно страшно одинокие и вообще какие-то трагичные), то в той же мебели одиночество и трагичность передаются не отдельными объектами, а целиком интерьерами, которых в неизменности почти не сохранилось.

К сожалению, похоже, что любая хорошо разработанная картина мира внутренне противоречива, так что достоинства романтизма в итоге оказались его недостатками. Обилие творцов вызвало существенную творческую инфляцию; поначалу это было терпимо, но со временем индивидуальность творца перестала быть столь уж желанной и ценимой. Какая мне, потребителю, радость от того, что творец А тонко индивидуален, если мне его индивидуальность до лампочки – много их таких развелось, индивидуальностей-то.

Жирную черту в этом вопросе поставили обе мировые войны, в которой индивидуальности уничтожали других индивидуальностей с невиданным ранее размахом; как раз во время второй из них Жан-Поль Сартр нашёл формулировку «Ад – это другие люди». А какой разумный человек будет стремится в ад, пусть и оригинальный?

Модернизм

Пропуская не очень важный в культурном плане реализм («качество моей работы в том, насколько она отражает реальность»), прыгнем к следующему массовому мироощущению – модернизму. Его сущность кратко сформулирую как «современность даёт мне, творцу, возможности, которых раньше не существовало; качество моей работы не в том, что она соответствует эталону (как можно сравнивать ее с работой пусть и талантливых, но лишённых моих возможностей творцов из прошлого?) и не в том, что она отражает мою индивидуальность, а в том, насколько я использую новые возможности».

Для появления такой точки зрения потребовалась очень важное явление. Трудно верить в свои новые возможности, если возможностей, собственно говоря, маловато. Кроме того, депрессивно одновременно верить в них и считать, что в будущем их станет меньше. Соответственно, для появления этой точки зрения потребовался определённый оптимизм. Он более-менее массово распространился только в последней четверти XIX века и ни две мировые войны, ни экономический спад двадцатых и тридцатых не смог его серьёзно пошатнуть (доминирующее настроение того времени: «да, было погано, но теперь уж наступит золотой век»).

Сейчас трудно представить скорость улучшения жизни в XX веке. Глядя на благополучные Америку и западную часть Европы, трудно поверить, что это благополучие не сильно старше полувека. Рассмотрим, например, детей, простой и безошибочный индикатор благополучия. Ещё в двадцатые годы прошлого века дети на чёрной работе были отнюдь не исключением почти во всех странах. Ещё в тридцатые мальчики из бедных семей в Лондоне были примерно на 10 см ниже мальчиков из семей среднего достатка (наглядное последствие худшего питания в раннем детстве). Технологии, понимая это слово в самом широком смысле, изменили такое положение вещей при жизни всего одного поколения. Богатели не отдельные люди, как во время промышленной революции XIX века, а общество в целом, включая самых бедных. Даже в областях, в которых богатство относительно, появлялись новые возможности, объективно делающие жизнь лучше, если не богаче. Например, полностью изменило структуру отдыха сначала радио, потом телевидение, сейчас интернет (трудно поверить, как скучна была жизнь без всего этого). Сначала велосипеды, потом мопеды и автомобили полностью изменили мобильность и сделали жизнь более насыщенной (вместо того, чтобы сидеть дома, можно поехать туда, где интересно).

Поэтому нечего удивляться, что главная идея модернизма («у меня больше возможностей, чем раньше») была очень популярной. Кроме того, крупнейшие катаклизмы двадцатого века, будь то войны или финансовые кризисы, были в массовом сознании следствием ошибок отдельных, в целом известных поимённо, людей (сиречь тех же самых романтических индивидуальностей), что заставляло отбросить старую модель – романтизм – ещё дальше.

После модернизма

Все, что имеет начало, имеет и конец; начал наступать он и у модернизма, а точнее, у его причины – оптимизма. Пессимизма хватало даже и в начале XX века. Характерен пример отечественного поэта Николая Олейникова, которого во времена бурной юности не до конца расстреляли белые; после чего оптимизма у него поубавилось и единственным достойным делом он начал считать написание баллад о жуках и селёдках – и был, строго говоря, прав, т.к. его в результате расстреляли большевики. Однако этот пессимизм отнюдь не был массовым.

Широко распространился он только в восьмидесятых годах. Советских граждан культурный ужас восьмидесятых коснулся слабо (все были слишком заняты стоянием в очередях, защищённые советской цензурой от знания текущей международной обстановки). Но ужас был:

Весь мир вот-вот должен был сгореть в ядерном конфликте между СССР и США. Например, в 1984 году Часы Судного дня перевели на без трёх минут полночь; это случалось и раньше, в пятидесятые, но тогда публика была меньше озабочена атомными вопросами. А если обе стороны ядерной гонки так бы и не жахнули друг в друга ракетами, то, конечно, рвануло бы и просто так, что наглядно подтверждал пример Чернобыля.

Если не бомба, то уж «экология» точно должна была прикончить всё и всех. В семидесятые годы экологи все время кричали о том, что скоро наступит капут и к восьмидесятым вполне преуспели в нагнетании истерии. Если бы рыбы в морях, звери в лесах и тараканы в головах не вымерли все поголовно, оставив человечество без еды, а отравленные реки окончательно не загадились бы, оставив всех без воды, то дыра в озоновом слое (главная тема новостей в 1986 году) уж точно бы всех укокошила, а останки умерших на улицах обывателей растворили кислотные дожди.

Конечно, были шансы на то, что озоновая дыра перестанет расти, а хотя бы питательные тараканы останутся. Но тогда общество должно было неминуемо погибнуть от немотивированного уличного насилия. Достаточно вспомнить культовые боевики восьмидесятых и начала девяностых (Робокоп и т.п.), чтобы вообразить, каким казалось ближайшее будущее людям того времени. Армии уголовников под крэком, несущие убийства и разрушение на засыпанные мусором улицы!

Если бы крэк не справился, то СПИД бы сработал точно. В 1984 умер первый заметный культуртрегер, Клаус Номи. Дальше смерти от этой новой болезни (быстро названной «чумой двадцатого века») пошли косяком. Люди культуры начали дохнуть, как мухи, а вскоре, несомненно, должен был настать и черед обывателей. Каждый вспоминал свою лютую еблю в последние пятнадцать лет, с тех пор как появились гормональные контрацептивы, и понимал, что дни его сочтены. 

У всех этих бед был общий источник – наука и технология. Атомную бомбу придумали учёные. Экологические проблемы вызвали не учёные, а безжалостные капиталисты, но учёные им помогали; кроме того, в массовом сознании учёные были виноваты уже в том, что первыми начали волноваться (так ли уж важно, сам воровал или кричал «воруют»?). Крэк, несомненно, тоже придумали учёные, ведь раньше его не было. А со СПИДом учёные были виноваты явно и несомненно, ведь именно они его открыли.

Ситуацию не улучшало то, что экономика всего мира к восьмидесятым начала в целом снижать обороты. Если раньше легко было считать, что лет через двадцать жизнь будет лучше, то в восьмидесятые годы такая уверенность несколько пошатнулась. Кроме того, к хорошему привыкаешь быстро. Благополучие, пусть и совсем недавнее, уже само собой разумелось и не заслуживало ежедневной радости, да и появилось новое поколение, неблагополучия своих родителей вовсе не знающее.

Реакцией общества на весь этот кошмар стала гибель оптимизма в массовом сознании и появление мироощущения под девизом «всё равно скоро умирать, давайте наслаждаться» — с соответствующей культурой. Культурные символы восьмидесятых, такие как:

Зигзагообразные линии на тёмном фоне (отсылка к отражению неоновых вывесок на мокром асфальте);

Яркие и по возможности взаимно несовместимые цвета всего, особенно одежды (та же отсылка к сонму ярких вывесок ночью);

Мужского типа силуэты женщин – увеличенная причёской голова, специально сделанные более широкими накладные плечи, т.е. черты, в мире биологии называемые предостерегающей окраской (символически выраженные готовность и возможность сражаться за свою жизнь с ордами уголовников под крэком на грязных, освещённых только вывесками, улицах)…

...всё было пронизано ощущением «после нас хоть потоп».

Восьмидесятые пришли и ушли со всеми своими уродствами (одно слово – Zubaz). СССР лопнул и пулять ракетой стало не в кого. Взрываться в целом перестало. Всякие зверюшки продолжают вымирать, но оказалось, что появляются новые. Даже озоновая дыра как-то рассосалась (а точнее, про неё просто забыли). Уголовники поделили территорию и насилия на улицах поубавилось. Культуртрегеры стали помельче калибром (оказалось, что культура и анальный секс суть одно и то же, а теперь его не практикуют так буйно, как в былые дни), но зато народились новые (Клаус Номи мёртв, Джастин Бибер жив).

Однако мироощущение, где будущее уже не обещает ничего особо привлекательного; роль личности прежде всего в том, чтобы не затрагивать личности других людей; а эталонов так много, что чего не выбери, все можно записать в эталон – осталось. Именно оно и называется постмодернизмом и именно поэтому его так сложно охарактеризовать – в нём нет ничего своего, оно определяется как отсутствие чего-либо, а не наличие.

Стеллаж Карлтон, упоминавшийся мной во введении, не зря так важен для понимания этого периода. В нём есть все родовые признаки 80-х: от намеренной бесполезности (полезность – это постылый модернизм) до предостерегающей раскраски.

Единственное, что можно с определённой натяжкой счесть общим признаком постмодернизма, это ирония. XX век окончательно доказал, что серьёзность просто отвратительна. Ироничные циники за существование человечества убили меньше людей, чем люди серьёзные на протяжении любого десятилетия. Хуже того, для многих стало очевидно, что несолидно и почитание идеалов, в частности, почитание эталона из классицизма. Вдобавок людей стало так много, что нормальному человеку достаточно разок проехать в метро в час пик, чтобы разочароваться в концепции индивидуальности, что подрывает на корню ещё и концепцию романтизма (да пошли эти индивидуальности в жопу!). В результате ирония осталась почти единственным незаношенным приемом.

Черты отдельных мировоззрений

Сейчас полезно бегло перечислить черты каждого из течений в дизайне. Можете использовать эту таблицу в качестве шпаргалки для интроспекции.

Классицизм

(Всегда) Апелляция к известному эталону высокого стиля или большого культурного значения.

(Обычно) Пышность.
Превзойти пышностью и богатством с творческой точки зрения легко, это количественный, а не качественный скачок в попытке догнать и перегнать.

(Почти всегда) Совершенство техники.
Как и пышность – это количественное улучшение.

(Почти всегда) Звериная серьёзность
Если уж имеешь эталон, глупо относиться к нему несерьёзно, наоборот, его нужно боготворить.

(Обычно) Традиционность исполнения.

Романтизм

(Всегда) Намеренная, нарочитая оригинальность.
Раз личность творца уникальна, должен быть уникален и результат его работы.

(Обычно) Низкое владение техникой.
Я и так хорош, зачем мне ещё и мастерство?

(Почти всегда) Сентиментальность.
Артефакт передаёт чувства, либо (чаще) по нему видно, что творец какие-то чувства испытывал.

Модернизм

Местами модернизм так слился с социализмом, что их сложно разделить.

(Всегда) Нарочитая простота.
Просто – значит дёшево. И пролетарии поймут!

(Обычно) Низкое владение техникой или форма, выбранная таким образом, что высокой техники не нужно вовсе.
Например, минимум плоских цветов при печати делает неважной правильную цветопередачу или маскирует неприводку цветов).

(Всегда) Отсутствие орнаментировки.

(Всегда) Т.н. «честность», т.е. обнажённость конструкции.

Постмодернизм

(Всегда) Апелляция к известному эталону, но эталон обязательно невысокого стиля (например, из массовой культуры).
Высокий стиль вызывает неприятные мысли об идейности, а идейность не в чести.

(Всегда) Ирония. (Иногда) Цинизм.

(Часто) Обнажённость конструкции, но конструкция при этом покрыта орнаментировкой.
Только эта комбинация не встречается до постмодернизма (до модернизма конструкцию скрывали, в модернизме выпячивали, но не украшали). Точный аналог такого явления, как татуировка на крестце.

(Часто) Нарочитое богатство исполнения.

Пример эволюции

До этого момента я нарочно не приводил примеров этой эволюции мировоззрений (важно – эволюция не самое точное слово, т.к. оно подразумевает улучшение, а улучшением этот процесс явно не является). Хотя нагляднее всего она прослеживается в архитектуре, мне кажется более уместным показать её на примере шрифтов, тем более, что есть прекрасный сайт на тему – http://www.100types.com.

От классицизма (Garamond) до постмодернизма (Remedy).

Обратите внимание на несколько шрифтов оттуда:

1528 – Классицизм
Гарнитура Garamond. Несмотря на всю эволюцию, отчётливо видно, особенно в капители, что рисунок букв основан на римских надписях.

1816 – Романтизм
Гарнитура English Two Line Egyptian. Под предлогом возвращения к истокам (древнегреческие и этрусские надписи были без засечек) создан глубоко оригинальный шрифт, к слову сказать, до сих пор не потерявший свежести.

1927 – Модернизм
Гарнитура Futura. Обратите внимание, что по случаю торжества современности все литеры максимально приближены к простым геометрическим фигурам, хотя пропорции вполне классические (в модернизме не стоит цель сделать иначе, стоит цель сделать лучше).

1991 – Постмодернизм
Гарнитура Remedy во всем противоположна идеям модернизма и при этом не скатывается в серьезную оригинальность (как в романтизме – и это давно устарело!), благодаря своей намеренной игривости.

На таймлайне видно ещё кое-что. Смена эпох никак не отменяет предыдущей истории. Даже сейчас, после триумфа постмодернизма, продолжают выходить новые шрифты сугубо классических или модернистских традиций.

Это происходит потому, что все эти мироощущения – не планомерная эволюция. Хотя мы живём в полном постмодернизме, это не значит, что его разделяет всё население. Никто и ничто не мешает быть сейчас классицистом и иметь вполне успешную творческую судьбу, став, например, реставратором. Или быть таким же классицистом, но выбрать своим эталоном что-то поновее, вроде Art Deco, и делать дизайн в его рамках (и иметь успех: например, корпуса iPhone 4 и 5 сугубо из ар-деко и никого это не пугает).

Обложка типичного отечественного журнала о роскоши содержит прямо-таки убийственный коктейль даже не из стилей, а из мировоззрений. Ироничное кресло соседствует с тизером, набранным шрифтом классической стилистики, пусть и изгаженным четырьмя начертаниями и тенюшечкой («как же можно без тенюшечки!»). Другой тизер набран с нулевыми апрошами под Херба Любалина (ревущий модернизм семидесятых). Вообще этот журнал – прекрасный учебник, как не надо работать дизайнеру.

Можно выбрать любую комбинацию мировоззрений, хотя в некоторых областях порой доступны только определённые. Например, в моей области – дизайне интерфейсов – до сих пор происходит такая быстрая технологическая эволюция, что быть классицистом или постмодернистом просто бессмысленно: модернистское мировоззрение и обещает, и обеспечивает всё, что нужно. В целом любая новая область дизайна, поначалу бурно развиваясь, будет упорно модернистской, а при замедлении её развития начнётся мировоззренческое ветвление.

И здесь мы возвращаемся к трём видам дизайна из начала книги. В общем и целом, разные мировоззрения прочно привязаны к разным областям и выход за их пределы глуповат.

В классицизме:

Дизайн, чтобы богаче

+

Дизайн, чтобы лучше

—

В дизайне, чтобы лучше, нет идеи эталона, но это единственная несовместимость.

Дизайн, чтобы дешевле

—

Дизайн, чтобы дешевле, не отвергая саму идею классики в принципе, всегда был враждебен ко всем частным проявлениям эталона. Например, победив все другие течения в жанре высотной архитектуры, модернисты упорно строили только эффективные, хотя и классически однообразные стеклянные башни – но никогда не признавались в стремлении повторять классические образцы стеклянных башен, а, напротив, апеллировали к особой технологической оригинальности своей конкретной башни.

В романтизме:

Дизайн, чтобы богаче

+

Романтизм очень полезен в дизайне, чтобы богаче – достаточно только научить общество, что дизайн от определенного творца суть хорошо, как можно начинать стричь бабло. Отсюда феномен дизайнеров-звёзд вроде Филиппа Старка.

Дизайн, чтобы лучше

—

Дизайн, чтобы дешевле

—

В модернизме:

Дизайн, чтобы богаче

—

Модернизм, на всем протяжении своей истории связанный с социализмом, богатых не особо привлекал. Единственное заметное исключение из этого правила – встреча в шестидесятые субкультуры Jet Set c культурой космического века, породившая, среди прочего, такие явления, как формально модернистские, но очень дорогие предметы офисной мебели (Herman Miller, Vitra и т.п.), транслирующие концепцию «богатей в космосе». Кресло Aeron можно легко представить в интерьере ракеты, летящей с Венерианских Бассейнов Наслаждений в кафе Лагранж за круассанами (в общем-то, оно и есть с ракеты – разве что ракеты ещё нет, а кресло уже появилось).

Дизайн, чтобы лучше

++

В модернизме сейчас уже лучше, чем вчера, а завтра будет ещё лучше.

Дизайн, чтобы дешевле

++

Модернизм из-за своей связи с социализмом развивался вместе с дизайном, чтобы дешевле; это чуть ли не близнецы-братья.

В постмодернизме:

Дизайн, чтобы богаче

+

Постмодернизм изначально рассчитан на бессмысленность, в том числе и на бессмысленные траты

Дизайн, чтобы лучше

—

Как может быть лучше, когда постмодернисту известно, что лучше быть не может?

Дизайн, чтобы дешевле

+-

Дешевле можно, но зачем?

Всё это важно потому, что, как правило, нехорошо в одной работе смешивать черты разных эпох. Не потому, что это плохо само по себе. Просто у хоть сколько-нибудь грамотных потребителей есть представление об этой эволюции, пусть фрагментарное и неосознаваемое. И когда они видят то, что слишком уж вызывающе выбивается из эволюционного течения, у них происходит когнитивный диссонанс. Этот диссонанс был нормален в 1985-1995, во время пика постмодернизма, но сейчас уже не актуален. Мой опыт показывает, что подобная дикая смесь – бич отечественного дизайна.

Культурные моды

4 октября 1957 года СССР запустил в космос первый спутник, а сравнительно скоро на орбиту отправился и первый человек. Выход человечества в космос вызвал всеобщую радостную истерику. Спутник был везде, даже слово sputnik вошло во многие языки (см. スプートニク). Культура не отставала: так, было написано несколько песен сомнительной художественной ценности (например, в 1962 году группа The Tornadoes назвала песню Telstar – в честь первого коммерческого телевизионного спутника). Конечно, спутник повлиял и на дизайн – породил кучу объектов «космического» оформления. Под него тогда стилизовали всё, что попало (даже и сейчас еще существует такое понятие, как Sputnik Lamp).

Сейчас эти потуги добавить спутника если и выглядят уместными, то только в ретро-объектах; помешательство на космосе и актуальность такой стилистики закончились десятилетия назад. Объективно, сейчас такой дизайн не очень хорош. Но тогда он был очень успешен.

История дизайна заполнена подобными изменениями. Событие, явление или идея внезапно становятся актуальными и желанными. Через несколько лет или десятилетий интерес пропадает и переходит на что-то новое, погорячее, поактуальнее. Конечно, дизайнер повышенной духовности (ДПД) скажет, что делать дизайн, который заведомо устареет через некоторое время, как-то грешновато. С другой стороны, даже и ДПД может ненароком увлечься чем-то временным, преходящим – пусть даже и бессознательно. Другой разговор, что сознательно следовать интеллектуальной моде продуктивнее, хотя бы потому, что сознательность даёт возможность вовремя остановиться – раньше, чем былая мода становится неактуальной.

Настольная лампа, СССР, 60-е годы. Из коллекции автора.

Т.н. «атомные» часы до сих пор продаются, хотя от изначальной концепции мало что осталось.

К сожалению, жить внутри интеллектуальной моды и одновременно осознавать её наличие и действие довольно тяжело. Гораздо нагляднее картина становится лишь через несколько лет или десятилетий после того, как мода умерла. Однако любопытно и познавательно даже знание того, чему посвящали свои труды и дни дизайнеры прошлого и что теперь вызывает разве что ностальгию.

У меня нет ни места, ни возможности даже и перечислить все культурные моды последних двух столетий (тем более, что некоторые подробно описаны в рекомендуемой литературе, например, мода на гигиену). Нет и возможности разбирать сколько-нибудь подробно те моды, которые я всё-таки описываю. Например, про экологию в дизайне можно написать целые тома. Тем не менее, хотя бы пару стоит рассмотреть чуть более подробно, чтобы лучше понять, как культурные моды зарождаются, а потом неизбежно гибнут.

Социализм

Наша страна ещё совсем недавно управлялась Коммунистической партией, постулирующей, что обитатели этой страны будут жить при социализме. Поскольку жилось тогда бедно и нехорошо, сейчас нам трудно относиться к социализму серьёзно, а тем более интересоваться его сущностью и историей. То, что в советское время часть этой сущности и истории вдалбливалась во все головы, совершенно не помогает – ведь ежу понятно, что если в нашей стране что-то заставляют делать, это почти обязательно ненужная ерунда. К сожалению, прививка от социализма не очень полезна в интеллектуальном смысле и совсем не полезна для понимания огромной части дизайна.

Выше, говоря о дизайне, чтобы дешевле, я уже упомянул принципиальное изменение западного общества, начавшееся во второй половине XIX века – появление чуть-чуть платежеспособных бедняков. Отчасти это объясняется технологическим развитием, но была и другая причина, идеологическая.

Идеология социализма научила общество думать, что даже низшие классы имеют право на благоденствие. Сейчас это кажется естественным, но ещё 200 лет назад мысль о том, что помещик, фабрикант или владелец собственности может проявлять заботу о работниках не только битьём их по головам, была совсем не очевидна как для высших классов (бивших по головам), так и для классов низших (которых били, и которые, в целом, считали это уместным и правильным).

Кроме того, практика, ставшая возможной благодаря социализму и развитию технологии, показала, что либертарианская точка зрения на экономику не совсем верна. Вплоть до середины девятнадцатого века экономисты полагали, что для развития экономики деньги должны поступать к тем, кто её развивает, т.е. предпринимателям, поскольку именно они способны эффективно вложить деньги в новое производство. В этом есть определённый смысл, особенно в глазах бизнесменов, которым приятно идеологическое обоснование того, почему они больше всех заслуживают ежедневного купания в деньгах. На практике эта теория приводила к тому, что рабочим платили ровно столько, сколько нужно для поддержания жизни в теле и не больше (а при скачках стоимости жизни – и меньше).

Капитализм того времени был по теперешним стандартам совершенно безжалостен. Например, британский Фабричный Акт 1833 года, заклеймённый промышленностью как неприемлемо мягкий и неисполнимо добрый и в результате так толком и не заработавший, поставил перед работодателями всего лишь сравнительно мягкие ограничения – дети до 9 лет не должны приниматься на работу вовсе, дети с 9 до 13 лет не должны работать больше 8 часов в день, подростки с 14 до 18 лет не должны работать более 12 часов в день, а взрослые – более 15 часов. Напоминаю, что рабочая неделя того времени продолжалась шесть, а часто и шесть с половиной дней.

Поскольку в просвещённых и гуманных душах вид нищих пролов вызывал некоторое сострадание, просвещённые и гуманные создали концепцию социализма, частным выводом которой был постулат, что платить можно несколько больше. Довольно скоро оказалось, что пролы с «лишними» деньгами тоже двигают экономику – создают спрос. Любопытно, что Генри Форд, первым добровольно введший на своих предприятиях 8-часовый рабочий день, утверждал, что он сделал это вовсе не из гуманности, а исключительно из практических соображений – рабочим требовалось свободное время, чтобы тратить заработанные деньги. Довольно скоро Форд обнаружил, что это ещё и способствует производительности труда, т.к. начиная с определённого порога накопившаяся усталость замедляет работу.

Либертарианцы так и не смогли привыкнуть к мысли: чтобы некто заработал деньги, кто-то, у кого они есть, должен их потратить. Несмотря на либертарианскую пропаганду, мнение, что желательно благосостояние всех граждан, а не только некоторых, стало доминирующим. Без социализма (и это доказывает его важность) этот принцип так бы и остался моральной установкой, не подтвердившись практикой.

Но оставим этот вынужденно упрощённый экскурс в историю и вернёмся к дизайну. Это тем более легко, поскольку, начиная с времён Уильяма Морриса, многие дизайнеры были социалистами (а в некоторые периоды социалистами были так даже и почти все) или, по крайней мере, были т.н. редисками (снаружи красные, внутри белые и всегда с той стороны, где масло).

Модернизм и редукция

В дизайне социализм прежде всего важен своей связью с модернизмом; связью такой крепкой, что часто непонятно, где кончается один и начинается другой.

Например, модернисты всегда признавали только честные (honest) материалы и честную же конструкцию. Идея в том, чтобы красота артефакта была обусловлена самим артефактом, а не стилизацией, орнаментировкой и/или украшениями (подробнее см. Альфред Лоз, «Орнамент и преступление»). Это нормальная и осмысленная концепция, подозрительна только причина её появления на свет.

Социалисты, по понятным причинам, всегда были за дизайн, чтобы дешевле: если доходы не растут – удешевляем товары, чтобы эти милые, но несчастные ле мюжьик могли позволить себе чуть больше. Однако по непонятным причинам социалисты-модернисты всегда предпочитали только один из методов дизайна, чтобы дешевле – редукцию.

Логика простая – орнаментировка или стилизация добавляет технологических операций, повышая себестоимость, поэтому пролетариат сможет купить меньше.

Поэтому модернисты/социалисты всегда предпочитали простоту, граничащую с упрощенчеством. Это не вовсе неправильно. В простых формах есть определённая красота: например, стена из обычного красного кирпича ничем изобразительно не хуже такой же стены из красного кирпича, но покрытого штукатуркой – но гораздо дешевле в строительстве и в эксплуатации. К сожалению, модернисты другой красоты не признавали, так что их канон красоты довольно быстро стал монотонным и стереотипным.

Особенно хорошо это заметно в архитектуре. Например, верховный жрец модернизма Шарль-Эдуар Жаннере-Гри, более известный под псевдонимом Ле Корбюзье, более всего уважал бетон (современный и честный материал) – обязательно белый, неокрашенный и без отделки (сиречь ещё более честный). Такой выбор можно уважать или не уважать, но в разнообразии его не упрекнёшь. Сам Ле Корбюзье построил не так много, поэтому выбор белого бетона вполне можно списать на его индивидуальный стиль.

Проблема в том, что Ле Корбюзье не только строил из белого бетона сам, но ещё и пропагандировал его как единственный пристойный строительный материал. В результате его последователи заполнили планету бесчисленным множеством почти одинаковых, угловатых и обязательно белоснежных строений. Уже к шестидесятым даже многим модернистам стало ясно, что они немного переборщили: убегая от одного однообразного облика, пришли к другому, не менее однообразному. Но модернисты не отчаялись – и стали строить такие же угловатые бетонные коробки, но из бетона серого.

Ещё хуже дело обстояло с высотным строительством, в котором модернизм нечаянно для себя сделал именно то, чего так боялся. Небоскрёбы, построенные до середины тридцатых, имели то, что можно называть отделкой. До Art Deco её было много (Met Life Tower), во времена Art Deco гораздо меньше (Empire State Building). А начиная с шестидесятых, с триумфом модернизма, все небоскрёбы стали выглядеть совершенно однообразно – вытянутые ящики, покрытые со всех сторон стеклом (печальной памяти World Trade Center). Мотивация, как обычно, была совершенно модернистской – стекло материал современный и честный, благодаря же простой форме получается дешевле. Интересно, однако, что площади в небоскрёбах всегда стоили дороже, чем в обычных домах, так что занимали небоскрёбы обычно арендаторы с претензиями, денежные. Едва въехав в небоскрёб, они немедленно покрывали стены помещений мрамором и панелями из дорогих пород дерева, строили фальшивые камины и добавляли богатства и уюта – и все это в здании, эстетика которого просто-таки кричала «здесь дёшево». С этим ещё можно смириться, если бы не другое – на мольбы будущих арендаторов сделать здание пороскошней (см. дизайн, чтобы богаче), модернистские архитекторы честно отвечали: «никак не получится, теперь так строить не умеют, негде квалифицированных рабочих взять». И вправду, за годы упрощенчества квалифицированные рабочие, способные изготовить и установить ту же терракоту, просто повымерли от отсутствия заказов. Это звучит издевательски, если вспомнить, что Уильям Моррис, первый крупный дизайнер-социалист, вслед за Марксом был убеждён, что чуть ли не главное преступление капитализма – уничтожение квалифицированного труда мастеров своего дела и замена его неквалифицированным алгоритмизируемым трудом.

Всё это привело к тому, что не только появилась, но и развилась поэтизация барака, воспевание Existenzminimum. Модный в наши дни офис с ободранными до кирпича стенами и торчащими повсюду трубами и проводами, ведёт происхождение из разорённой Германии двадцатых годов прошлого века, где дизайнеры пытались создать что-то пристойное без бюджета. К сожалению, для дизайна интерьеров этот образ актуален примерно настолько же, насколько от нас отстоит тот период.

Nekulturny пролетариат

Другое очень важное достижение социалистического мировоззрения – оно легитимизовало упрощённую культуру. Ещё в начале прошлого века существовало две культуры: народная и учёная. Народная культура во всех формах, от вырезания деревянных свистулек до эстрадных куплетистов, никак не была связана с учёной культурой средних и высших классов. Определённые заимствования случались (например, до семнадцатого года «Потерянный рай» Мильтона в России многажды издавался грошовыми изданиями и широко ходил в народе – относились к нему примерно так же, как сейчас относятся к фэнтези). Однако, лишённая экзотичности, народная/массовая культура Европы просвещённым и изысканным господам казалась менее интересной, чем, например, африканская культура, не менее народная. Симптоматично, что джаз, первая действительно сильная инъекция народности в культуру высших классов, был именно что чёрным (другие инъекции примерно того же времени – японизм и африканское предметное искусство – были не менее экзотичны).

Социализм заставил высшие классы «любить» народ и, как следствие, интересоваться его культурой. Интереса, впрочем, было мало, гораздо сильнее было другое стремление: делать высокую культуру, понятную пролетарию.

В самом деле, культуртрегеры народ не особо жаловали. И не без причины. Народ был:

Грязен. В начале XX века буржуазия уже знала о пользе гигиены, но пролетарии ещё нет, а главное – у них не было никакой возможности быть чистыми. Современное жилье без горячей воды или хотя бы душа кажется немыслимым, но ещё в начале прошлого века нормой было отсутствие проточной воды и нужник на улице.

Туп. Труд может быть и сделал из обезьяны человека, но монотонный, тяжёлый, однообразный и безнадёжный труд, особенно при плохом питании, делает из человека обезьяну – тупую, агрессивную, нелюбопытную.

Малограмотен. В принципе, в большинстве стран Европы к началу XX века грамотность была всеобщей или почти всеобщей (кроме таких отсталых стран, как Россия, Испания или Италия), но дальше этого дело в целом не шло (не считая движений за самосовершенствование, сравнительно популярных в среде низшей буржуазии). Конечно, пролетарии в этом были не виноваты (трудно вырасти начитанным и культурным, если начал работать в 12 лет). 

Можно набрать ещё множество обидных эпитетов, в каждом из которых низшие классы не будут виноваты, но с каждым новым информативность будет меньше. Так или иначе, социалисты в целом не рассчитывали устраивать счастья этих людей. Грязного легко отмыть, грамотность трудно, но можно привить, но отупелого вернуть к жизни невозможно. Поэтому счастье социализма было уготовано только потомкам люмпенпролов. От текущих же nekulturny пролетариев требовалось только одно – устроить революцию. Для этого нужна была пропаганда на языке, понятном массам.

Это была новая, свежая концепция (или, во всяком случае, не бывшая в употреблении со времён античности). Если сейчас массовая культура кажется чем-то обособленным и неправильным только людям совсем уж заскорузлым, то в начале XX века от идеи о том, что массовая культура имеет право на существование, прямо-таки веяло витальностью. До социалистов в чести была сложность и о том, что культура (в частности, предметная) должна быть простой и понятной, никто не думал. Например, теперешний бум инфографики сто лет назад был совершенно немыслим. Во-первых, потому, что все, кто мог осознавать информацию, были достаточно образованы, чтобы понять её и не в инфографической форме. Во-вторых, потому, что никто не волновался из-за того, что сырое, неинфографическое представление воспринимается медленнее – спешка серьёзному человеку того времени была совершенно неприлична (это пролы спешат и суетятся). Сейчас это звучит немного дико, но только потому, что мы не такие, какими были люди тогда и живём совсем в другом обществе. Этой трансформацией мы обязаны социалистическому мировоззрению.

Неудивительно, что сейчас, столетие спустя, старая, «антинародная» культура стыдливо называется академической и прячется по задворкам, хотя, строго говоря, она ничем не хуже культуры массовой, только сложнее и в целом глубже. Интересно то, что первые ростки будущей массовой культуры за столетие успели кодифицироваться и усложниться (тот же джаз прошёл путь от лёгкой танцевальной музыки до изысканного наслаждения тонких знатоков и ценителей).

Дизайн для нищих духом

К концу восьмидесятых социализм (точнее, коммунизм; социалистическое мировоззрение никуда не делось) начал быстро сдуваться. Оказалось, что существенная часть социалистического движения была нежизнеспособна без помощи извне, поступавшей из СССР и Китая. Обе страны к этому времени решили, что им есть на что тратить деньги и помимо спонсирования традиционных социалистических развлечений вроде борьбы за мир, борьбы за ядерное разоружение, борьбы за всемирный интернационал и других видов борьбы.

Кроме того, к этому времени даже внешний и не очень привередливый взгляд мог без труда различить, что дела в СССР идут нехорошо. До этого прозрения легко было стремиться к построению коммунистического общества и у себя. Когда же дела СССР пошли не очень, стремиться стало гораздо тяжелее. В результате социализм как концепция стал гораздо менее актуален.

Дизайнеры-социалисты разделились по партиям.

Меньшая часть продолжила ihren Kampf, переквалифицировавшись в экологов или, точнее, в т.н. арбузы (зелёные снаружи, красные внутри). «Какая разница, под какой личиной мы боремся со злобными корпорациями, пока мы имеем шанс победить?». Во многом благодаря этой трансформации экология как идея и экологи как социальная группа сейчас так сильны и актуальны.

Другая часть ударилась в филантропию. Страдания пролетариата потеряли былую остроту, но остались бессчётное множество страданий в т.н. «развивающемся» мире, исправить которые может только Kulturvolk. Помощь порой глупа и неуместна, поскольку предназначена для получения грантов и оправдания публикаций, но часто оказывается крайне действенной. Например, обыкновенный насос для воды, разработанный фондом KickStart (дизайнеры Robert Hyde, Martin Fisher, Mark Butcher и Adblikadir Musa) увеличил кенийское ВВП как минимум на полпроцента.

Третья часть социалистов пошла другим путём. Конец социализма совпал с концом модернизма. Оба стали жертвами конца веры в лучшее будущее – ибо какое может быть строительство социализма, когда уже понятно, что лучше не будет. Широкие народные массы (в целом зажиточные) оказались в постмодернизме. Но дизайнеры этой группы настолько привыкли обслуживать потребности сирых и убогих, что затруднялись переквалифицироваться на что-либо иное, например, на дизайн, чтобы богаче. Они оказались в тупике – сердце говорило «сделай дешевле», а потребители вежливо замечали: «мы можем потреблять и подороже». Постмодернизм спас дизайнеров – вместо дизайна для нищих они стали заниматься дизайном для нищих духом.

Чайник «Поющая птичка» от Alessi.

Под дизайном для нищих духом я подразумеваю гипертрофированную иронию. Сама ирония характерна для постмодернизма (в котором серьёзность не в чести) и придраться к ней можно, лишь обложившись звериной серьёзностью. Например, икона 80-х, произведенный Alessi чайник «Поющая птичка» Майкла Грейвза, безусловно, очень миленький. Если свисток в виде птички потерять, чайник станет хуже, но, а) останется чайником и б) останется симпатичным чайником (выверенные, пусть и примитивные формы, оригинальная ручка и т.п.).

Дизайн для нищих поднял эту иронию на недосягаемую для постмодернистов высоту. Оказалось, что можно делать дизайн, в котором, кроме иронии, нет ничего. Примеров так много, что приводить их кажется неспортивным, лучше придумаю (скорее всего, кто-то уже придумал и производит, дело нехитрое) примеров, скажем, из области ковриков:

Коврик в виде кляксы или лужи

Коврик в виде меловых контуров тела (как в кинодетективе!)

Коврик в виде глаза/уха/ладони или любой другой части тела простой и узнаваемой формы

Коврик с надписью «Это коврик»

Коврик с надписью «Опасно для жизни»

Коврик в виде люка

Коврик с нанесёнными на него знаками дорожной разметки

Коврик в виде окна

Коврик, на котором напечатан лежащий котик.

Дальше придумывать лень, и так потратил почти пять минут. Характерная черта такого дизайна – его можно передать словами. Собственно, в нем ничего, кроме слов «Гыы, прикольно!» и нету. Возвращаясь к чайнику, можно сказать, что если к своему чайнику Грейвз приделал птичку, то в дизайне для нищих духом к птичке приделывают чайник.

Дизайн для нищих духом дело хорошее, с какой стороны ни посмотри. Если подходить с моральных позиций, он хорош, потому что людей, начисто лишённых воображения, очень жалко, нужно сделать их жизнь приятнее. Если с аморальных – тоже неплохо, ведь деньги переходят в карман более достойного. Приятно, что дизайну для нищих духом уготована долгая судьба, просто потому, что его потребители, простецы, самовоспроизводятся. Но немного досадно, что сейчас это убожество – самое заметное проявление социализма и гуманистического мировоззрения вообще.

Во славу социализма

После всей этой ругани невредно дать хотя бы небольшой перечень того, за что дизайнеры могут быть благодарны социализму:

Социализм сделал представимой саму категорию товаров для небогатых. До социализма бедные люди довольствовались лишь товарами плохими или считавшимися таковыми (например, одежда из некрашеной ткани). Социалисты придумали, как сделать товары и дешёвыми, и доброкачественными.

Социалистический дизайн разработал простую, честную, дешёвую, но в то же время привлекательную эстетику простых вещей. Например, стулья Алвара Аалто стоят гроши в производстве, удобны в использовании и выглядят неплохо. Любопытно, что известный термин «скандинавский дизайн» – это прежде всего товарное наименование, появившееся во времена холодной войны. Тогда на западе было некомильфо использовать честный термин «социалистический дизайн» – а скандинавские страны, несмотря на их существенные различия, объединяет долгое и непрерывное социалистическое устройство общества.

Стул Алвара Аалто.

Трудно считать недостатком то, что социализм на всем протяжении XX века был более успешен, чем правая идея и в результате дизайн, чтобы дешевле был гораздо заметнее дизайна, чтобы богаче. Если это недостаток, то только рухнувшей с первой мировой войной буржуазной культуры.

Космический материал из будущего

Формально первые пластики были синтезированы ещё в XIX веке (паркесин – в 1856 году, доработан до целлулоида в 1870, поливинилхлорид в 1878), но были либо слишком дороги в массовом производстве, либо не очень полезны практически (целлулоид, например, ужасно горел, а поливинилхлорид не умели делать пластичным).

Better Things for Better Living Through Chemistry!

Новый, XX век оказался богаче на пластики. В 1907 году Лео Бакеланд изобрёл бакелит; и уже через два года разработал дешёвый метод его промышленного получения. Бакелит стали широко применять (в частности, материал с такими свойствами был и остаётся чрезвычайно востребованным в электротехнике), но популярным он стал не только благодаря функциональности. Бакелит, при всей неказистости своего цвета и текстуры, был первым чисто синтетическим материалом. Люди, зачарованные прогрессом, покупали предметы из бакелита, чтобы стать ближе к дивному новому миру науки. Из него делали даже украшения! И высокая стоимость материала тут не при чем, как некогда было с алюминием (до появления электрического процесса экстракции алюминия его себестоимость превышала золото). Здесь причина сугубо психологическая.

Начиная с тридцатых годов пластики пошли гурьбой: практически пригодный поливинилхлорид, полиэтилен и полистирол. Потом была война; пластики синтезировать не перестали, но основным заказчиком тогда были военные, и в гражданской жизни новые пластики не применялись и как таковые не попали в общественное сознание. В начале сороковых синтезировали полиэтилентерефталат (современные пластиковые бутылки научились делать из него в 1972 году). Полипропилен появился в 1954; в том же году научились вспенивать полистирол, получая пенопласт.

В итоге мы сейчас живём в мире, в которым почти невозможно представить, каково это – совсем без пластиков. Предлагаю вам прямо сейчас оглядеться и посчитать вокруг себя пластиковые предметы (или их пластиковые детали).

Посчитали? А теперь попробуйте представить себе, что вы живете в пятидесятых, когда массовые пластики только появились и для вас и всех остальных – это свежайшее достижение прогресса.

Трудно? А ведь это было именно так. Например, компания Du Pont (девизом которой в те времена было Better Things for Better Living Through Chemistry) рекламировала свою торговую марку, Целлофан, под девизом The best things in life come in Cellophane. На одной из этих реклам аист приносил ребёнка в целлофане. В наши дни это кажется дикостью, но тогда выглядело нормальным – потребители привыкли упаковывать еду разве что в вощёную бумагу и целлофан был явно лучше и привлекательнее.

Пластик и предметы из него воспринимались тогда совсем иначе, чем сейчас. Уже упоминавшийся монолитный стул Вернера Пантона, в котором сейчас мы видим только форму, в то время имел и содержание – обещание дивного нового мира, в котором, среди прочего, на работу летают на ракете. Этот образ сейчас можно увидеть в мультфильмах сериала Jetsons (1962-1963). Белый пластик изделий фирмы Braun, появившийся, к слову сказать, в 1955 году, был не белым пластиком, который видим мы, а белым пластиком из дальнего космоса, что подчёркивалось и брауновским формообразованием (тогда достаточно было скруглённых углов и больших управляющих элементов).

В принципе, этот новый мир, строго говоря, и настал, хотя не совсем понятно, можно ли назвать его дивным. Использование лакированного дерева, металла, плотного картона в предметном мире резко упало – пластик был лучше или дешевле или же и лучше и дешевле одновременно. В некоторых случаях, когда текстура вытесненного материала казалась предпочтительной, пластик имитировал вытесненный материал (например, уже в семидесятых в моде было оклеивать автомобили виниловыми наклейками с текстурой дерева).

Со временем у пластика обнаружились и недостатки:

Наполнитель первых пластиков (ингредиент пластмассы, который обеспечивает цвет и текстуру) не был проверен временем. Оказалось, что его качество так себе. В результате первые пластиковые изделия со временем начали покрываться буквально фурункулами и прыщами.

Пластики порой оказывались просто вредными. Законодательства, регулирующего их использование, ещё не было и делать из пластика можно было что угодно. А главное – из какого угодно пластика. Из-за неразумного выбора вида пластика порой происходили трагедии – в случае пожаров дым губил больше людей, чем пламя (до сих пор возгорание китайского телевизора начисто убивает квартиру – телевизор со временем сам гаснет, но успевает покрыть все поверхности в доме нестирающейся и вонючей сажей). Кроме того, оказалось, что фенол – важный наполнитель многих пластиков – со временем испаряется и медленно травит окружающих.

Почти все пластики оказались не перерабатываемыми; точнее, перерабатывать их оказалось экономически нецелесообразным. Учитывая очень долгий срок разложения пластмассы, пластиковые объекты стали изобильным и заметным (долго не меняют цвет) мусором. Появившаяся уже в семидесятые экологическая проблема создала пластмассе много врагов.

Наконец, пластик оказался дешевле почти всех материалов, которые он заменил. В среде классово чутких потребителей (собственно говоря, большинства людей) он оказался из-за этого заведомо хуже не только металла и дерева, но даже и картона (тёплого и лампового).

Сейчас в массовом мышлении пластик оказался вещью если не нежелательной, то нежеланной. Пластмасса никуда не делась, но для своего оправдания ей нужно быть технологически новой или незаменимой (например, в середине девяностых появились и надолго стали популярны прозрачные поликарбонатные пластики, прочные и устойчивые к износу). Современные потребители рады даже и переплачивать за металл и дерево.

Поучительной здесь кажется великая битва между Apple (железные корпуса) и корейцами, например, Samsung (пластиковые корпуса) в поле смартфонов. Надо полагать, что структурно для Samsung все равно, какие корпуса делать – у них есть ресурсы, чтобы делать любые. Другой разговор, что корейцы, не будучи носителями западной культуры, отстали на несколько десятилетий. Они никак не могут понять, зачем им делать металл. Пластик и дешевле (а для модернистского мышления все, что дешевле – безоговорочно лучше), и технологически интереснее (он многослойный и позволяет размещать внутри корпуса ещё и беспроводную зарядку и NFC), да и функционально недурён (легче). Потребители, однако, в массе своей пластик хают и совершенно непонятно, когда в Samsung и их коллеги отбросят свой хюбрис и перейдут к «благородным» (или, если угодно, «традиционным») материалам.

Традиции

В поисковике по запросу «традиционное качество» находится великое множество вариантов использования этого словосочетания, а если учитывать производные, то имя им вообще легион. Кажется, что традиционность качества именно что традиционна, что традиционность означает качество с дальних, уходящих во тьму, времён.

Это только кажется. На самом деле традиционность полюбили сравнительно недавно и как таковая является фальшивой, изобретённой традицией. Чтобы понять почему, нужно обратиться к прошлому, а именно к началу XX века.

Итак, человечество со сдержанным оптимизмом вступает в новый, 1910 год. Высшие и верхушка среднего класса пользуются более-менее качественными товарами (строго говоря, не без труда – эпоха стандартов качества ещё не наступила, правило Caveat emptor действовало, поэтому всегда был серьёзный риск купить что-то поддельное/некачественное). Правда, аристократия вынуждена прежде всего демонстрировать статус, поэтому качество их одежды, жилищ и образа жизни – не значит комфорт. Несколько более счастливы представители средней и высшей прослойки буржуазии (см. ниже). Остальные же 99% процентов европейцев довольствуются чем придётся: примитивной и однообразной пищей, неудобным жильём, простейшей одеждой (или даже обносками с барского плеча), примитивными артефактами быта.

И тут сначала плавно, но с каждым годом всё быстрее (исключая периоды обоих войн и несколько экономических депрессий) начинаются изменения:

Буржуазия уже в конце XIX века изобрела стиль Art Nouveau. Стиль не только принёс новые формы, но и был ориентирован на персональный комфорт. Буржуазия массово переселилась в новёхонькие дома, оформленные и обставленные либо в стиле Морриса, либо в стиле Art Nouveau. Это жилье по тогдашним меркам было просто потрясающее. В нём не дуло и не тянуло сыростью от стен (прочитать о жалобах аристократии на некомфортабельность аристократических жилищ можно хотя бы у Вудхауса – и неудивительно, замки строились прежде всего в расчёте на осаду, а не на комфорт). В новых домах появились невиданные ранее предметы роскоши: горячая водопроводная вода, пассажирские лифты, унитаз со сливом – да и вообще, давайте говорить честно, туалет не на улице, а в помещении, более того, часто на каждом этаже!

Стремительное развитие государственных стандартов качества потребительских продуктов, например, Pure Food and Drug Act в 1906 году в США. Количество заведомо низкокачественных товаров стало быстро сокращаться.

Появился рынок товаров массового спроса. Например, Томас Липтон открыл, что можно пакетировать чай (до этого его продавали на вес по сортам) и продавать под специальной торговой маркой – дёшево, но в огромных объёмах. Качество товара тоже выросло: из-за плохого чая пострадала бы целая торговая марка, что, как выяснилось, более надёжная гарантия, чем репутация отдельного магазина и цепочки его безвестных для потребителя поставщиков. Эксперименты с качеством («а давайте замешаем чуток чайной пыли в листовой чай и закроем кассовый разрыв») вынужденно прекратились. В результате даже низшие классы ощутили определённое улучшение своей среды (даже не считая политические преобразования того периода).

Эти и другие причины привели к тому, что традиционность никак не ассоциировалась с качеством. Новое было лучше и это новое явно не было традиционным. Даже Моррис и его последователи из движения искусств и ремёсел, на что уж ценители традиций, выступали отнюдь не за все традиции, а только за некоторые (например, интерьеры напоминали внутренность собора и обязательно готического).

В результате всю первую половину XX века традиционность воспринималась как нечто положительное только в маргинальных областях вроде пивоварения (да и то, гигиеническое движение двадцатых годов заметно улучшило и качество пива, во всяком случае, риск отравиться снизился). Взгляды изменились только после Второй Мировой – например, в пятидесятые в Британии возникло первое движение за т.н. здоровую еду, будь то домашнюю или ресторанную, лишь бы не промышленную.

Возникла культурная мода. В 1972 году в США была организована компания Crabtree & Evelyn, поначалу торговавшая косметикой, а впоследствии и едой. Бренд компании сознательно был спроектирован в расчёте на поддельно традиционное качество (поддельными были традиции, не качество):

Оформление магазинов американской Crabtree & Evelyn было подчёркнуто британским. Они имитировали британские аптеки XIX века. Первые магазины даже были собраны в Великобритании, разобраны и перевезены в Америку.

Логотип основывался на гравюре XVII века с изображением яблока. Дизайнер, Петер Виндет, проектировал логотип, когда у компании ещё не было названия.

Название же образовано слиянием фамилий двух реальных людей: Джорджа Крабтри и Джона Эвелина, двух сравнительно известных садовников того же XVII века. Их выбрали лишь потому, что фамилии звучали особенно по-британски.

Пикантность ситуации в том, что рынок косметики, на котором первоначально оперировали Crabtree & Evelyn, назвать традиционным не получается никак. До начала XX века косметикой в Европе пользовались исключительно проститутки и работницы сцены (т.е. профессии, в которых ублажают мужскую публику; для обыкновенной женщины косметика была фактически табуирована). О какой традиционности тут можно говорить?

Crabtree & Evelyn были первыми на этом пути, но не последними. Судя по всему, вакханалия «традиционного» качества с нами надолго. Остаётся надеяться, что с повышением градуса традиционности качество не упадёт (например, проводя летом 2013 года исследования качества кваса в московских магазинах, я обнаружил, что чем гаже квас, тем больше отсылок к традиционности на его этикетке).

Экология

В 1858 году шотландский химик Роберт Ангус Смит открыл явление кислотного дождя. Манчестер, в котором Смит работал, был одним из центров зарождавшейся промышленной революции. Паровые двигатели Манчестера жгли кучи угля. Поскольку эффективность была так себе (куча материала не сгорала, а улетала в трубу), а очистка не проводилась, копоть вылетала наружу десятками тонн. За 10 лет до Смита в том же Манчестере была опознана чёрная версия пяденицы берёзовой (Biston betularia), до этого сплошь серенькой. Впоследствии выяснилось, что почернение было обусловлено той же копотью. Берёзы от неё потемнели, серые бабочки (часто сидящие на стволах, в честь которых бабочку и назвали) стали на черных стволах более заметны. Птицы начали жрать пядениц с невиданной лёгкостью. Чёрная же мутация слилась с почерневшими стволами и процветала вместо того, чтобы вымирать, как раньше.

Это были одни из первых осознанных столкновений человечества с плодами своего влияния на природу. Впоследствии их стало больше, некоторые оказались довольно плачевными, например, результат недальновидного ведения сельского хозяйства т.н. Пыльный котёл – разорившая сотни тысяч людей серия песчаных бурь, обрушившихся в тридцатые годы прошлого века на Великие равнины Северной Америки, от Канады до Техаса.

Это требовало осмысления, которое было найдено в рамках экологии и выразилось в движении за сохранение природы. И то, и другое – сравнительно недавние явления. Христиане, например, относились к природе по Библии, где в самом начале твёрдо говорится: «И сказал Бог: сотворим человека по образу Нашему по подобию Нашему, и да владычествуют они над рыбами морскими, и над птицами небесными, и над скотом, и над всею землёю, и над всеми гадами, пресмыкающимися по земле»; т.е. что хочешь, то с природой и делай. Требовался определённый закат догматического христианства, произошедший только в последние столетия, чтобы альтернативные представления стали явью.

Так или иначе, но уже в 1892 году был основан Sierra Club – одно из крупнейших в мире обществ по сохранению природы. Подобные организации достигли многого (например, распространение национальных парков – в существенной степени их заслуга), но экологическое мышление всё равно оставалось более-менее маргинальным.

Всё изменилось в сытые годы экономического роста после Второй Мировой, чему было две предпосылки. Во-первых, атомная энергетика и атомное вооружение требовали исследований, и министерство энергетики США обеспечило финансирование оценки влияния атома на среду. Спрос родил предложение и образовался общественный класс профессиональных экологов, ранее не существовавший. Во-вторых, не стреноженное ничем потребление западных стран действительно влияло на природу. Например, в семидесятые было открыто влияние кислотных дождей на экосистемы озер. В восьмидесятые человечество (точнее, его западная часть) с ужасом обнаружило озоновую дыру над Антарктикой, которая росла от хладагента фреона, использовавшегося в холодильниках и баллончиках с бытовой химией. Про случившийся позже Чернобыль нечего и говорить.

Однако главным триггером была книга. В 1962 году Рэйчел Карсон выпустила книгу «Безмолвная весна» о пестицидах/инсектицидах – прежде всего ДДТ – а точнее, об их вреде. В «Безмолвной весне» Карсон вполне справедливо обвиняла ДДТ в уничтожении птиц. Инсектициды сокращают кормовую базу птиц, кроме того, конкретно ДДТ пагубно влияет на выживаемость птичьих яиц. Идея книги – весна, в которой нет птичьего пения – испугала обывателей безмерно. Производители ДДТ и других пестицидов развернули против Карсон не только этически отвратительную, но и бездарно исполненную кампанию дискредитации, что раздуло медиа-скандал и привлекло к книге дополнительных читателей. Очень скоро книга Карсон была издана и в других странах. Битва за птичек стала международной. Политически ДДТ внезапно стал горячей темой. Каждый политик должен был дать понять своим избирателям с кем именно он солидаризируется – с бездушными корпорациями, убивающими птичек ради прибылей сельского хозяйства и индустрии химического синтеза, или с милыми, симпатичными зверушками. Начиная с 1968 года ДДТ стали запрещать.

К сожалению, нашёлся подвох. ДДТ был не просто эффективным (не зря за обнаружение его свойств швейцарский химик Пауль Мюллер в 1948 году получил Нобелевскую премию), но и дешёвым инсектицидом. В семидесятых же основной рынок (сельское хозяйство) был закрыт и массовое дешёвое производство прекратилось. И хотя применение ДДТ для борьбы с комарами конвенциями ВОЗ не возбранялось, его цена повысилась. В результате бедные страны лишились возможности использовать ДДТ для борьбы с малярией, жёлтой лихорадкой и некоторыми другими заболеваниями, которые переносят комары. Заслуги же ДДТ здесь были действительно впечатляющими. Индия, Греция, центральная Италия и Кавказ успели получить свою дозу ДДТ и почти вывели у себя малярию (ещё в 1948 году в одной Индии от неё ежегодно погибало около трёх миллионов человек). Европа и частично Азия успели избавиться от вшей, вектора тифа. Африканские же страны не успели толком воспользоваться дешёвым ДДТ и до сих пор пожинают плоды. Вдобавок защищавшие книгу Карсон зелёные тоже оказались не без греха – научные данные, приводимые в книге, оказались в массе своей недостоверными. В результате птичкам стало лучше, а людям хуже. Скорее всего, экологическое движение с вполне благородными целями стало ответственным за мучительную смерть миллионов человек.

Так или иначе, экология вырвалась на свободу. Уже в 1979 году в ФРГ была основана Партия Зелёных (по образцу такого же бельгийского движения, стартовавшего несколькими годами ранее), подобные партии появились скоро и в других европейских странах. Международные экологические протоколы начали множиться как грибы, их идеологическим пиком стал т.н. Киотский протокол 1997 года (но иначе чем торговлей индульгенциями его назвать трудно).

Дизайн не мог не отразить это движение. Уже в 1964 году дизайнер Петер Мурдок спроектировал ставший очень популярным Пятнистый стул. Сделанный из картона и покрытый зелёными кругами, он воплощал заботу об окружающей среде. Обыватели не задумывались о том, что стул, а) пропитан полиуретаном, из-за чего его нельзя было переработать, а сам он не разлагался б) сделан из непрочного картона, так что служил недолго и в основном нагружал свалки и в) можно назвать экологичным только из-за символических зелёных пятен.

Картинка: Spotty chair, 1963. Дизайнер Петер Мурдок. Рисунок на более дорогих версиях был сложнее.

С тех пор зелёность дизайна (au naturel хотя бы в плане цвета) стала чуть ли не доминирующей тенденцией в дизайне, прежде всего в европейском. Потребителям не хочется выглядеть засранцами, загадившими родную планету, поэтому они готовы платить за природный имидж.

Art Nouveau и Art Deco: технологический детерминизм

Девятнадцатый и двадцатый века были богаты на стили. В дизайне без труда можно насчитать множество, например, движение Искусств и ремёсел, японизм, футуризм, дадаизм, конструктивизм, интернациональный стиль, постмодернизм и Мемфис, биоморфизм и многие, многие другие. Знать их определяющие черты и основные достижения интересно и полезно, однако из-за изобилия стилей информативность каждого отдельного знания не очень велика.

Среди всех этих «измов» есть, однако, два стиля (лучше – суперстиля), которые никуда не исчезают и пронизывают все или почти все другие стили. Знание их родовых черт, исторического развития и достижений наиболее информативно, поскольку иначе невозможно понять причины появления остальных стилей.

В 1904 году шрифт Arnold Böcklin и множество подобных ему были в бешеной моде в кругах почитателей Art Nouveau (дизайнер Otto Weisert). Через четверть века шрифт Bifur был не менее моден среди почитателей Art Deco (дизайнер A. M. Cassandre).

Эти два суперстиля – Art Nouveau (в России по традиции называемый модерном) и Art Deco. Артефакты этих стилей выглядят совершенно по-разному; по-разному выглядят и дериваты этих стилей, преломленные дальнейшими стилистическими наслоениями. В то же время принципиально они отличаются только одним, но чтобы понять, чем именно, нужно рассмотреть исторические условия их появления.

Вонючая цивилизация и штампованный мир

Если бы машина времени существовала и мы могли бы переместиться в какой-нибудь центр цивилизации девяностых годов XIX века, например, в Лондон или Вену, мы немедленно почувствовали бы разницу. Она была прямо-таки разлита в воздухе. Там воняло.

Речь идёт не столько о человеческой вони («В сарае дурно пахнет: 10 лет назад в нём ночевали косари, и с тех пор этот запах» – А.П. Чехов). Её было больше, чем сейчас, т.к. идея личной гигиены ещё не развилась, ванны/душевые кабины в жилищах были исключительной редкостью, а мылись в бане, раз в неделю или ещё реже. Но человеческая вонь не очень распространяется на расстоянии. Лошадиный навоз (автомобилей ещё не было) тоже, скорее всего, не оказывал сильного ароматического эффекта – с улиц его убирали, что отчётливо видно на уличных фотографиях того периода, где лошадей много, а навозных куч мало.

Что воняло, так это угольный дым. Центрального отопления не было, жилища обогревались по отдельности, что плохо сказывалось на эффективности. Дерева не хватало, так что топили углём. Для готовки еды также использовался уголь. В городах дымили газовые заводы, на которых дистиллировали из каменного угля газ для освещения. В результате угольный «аромат» полностью пропитывал городскую жизнь, а улицы (а при открытых окнах и квартиры) темнели от копоти.

Город Престон, Великобритания, 1904. Видно, что день ясный (резкие тени от объектов, характерные для солнечного дня), но отдалённые объекты выглядят очень светлыми – их гасит смог, угольная дымка. © TuckDB — http://tuckdb.org/postcards/51074

Аристократия в городах не жила, угольная копоть её не заботила. Пролетариат ругал копоть, но у него было много и других проблем. А вот городской же буржуазии было невыносимо осознавать, что она дышит тем же вонючим воздухом, что и пролетариат. Средства от угольного дыма не было.

Другое важное явление – тенденция конца 1850-х к механическому производству вещей. Уже на Всемирной выставке 1851 года в Лондоне промышленники всего мира продемонстрировали великое множество вещей, которые раньше делались вручную, а теперь – дёшево и сердито – с помощью машины. Как ядовито отмечал классово чуткий Николаус Певзнер, «за то же время и при той же себестоимости, что ранее требовались для производства одного хорошо сделанного предмета, производители, благодаря новым машинам, смогли делать тысячи дешёвых предметов. Постыдные материалы и постыдные техники доминировали во всей промышленности. Опытные ремесленники, вызывавшие восхищение во времена, когда Чиппендейл и Веджвуд ещё работали, были заменены механической последовательностью шагов. Спрос рос год от года, но этот спрос был от некультурной публики, у которой было слишком много денег, но не было времени или же не было ни денег, ни времени». Буржуазия была категорически против и, в качестве противоядия от размывания классовых барьеров, массово отказывалась от товаров машинного производства.

Очевидно, что эти два (и многие другие, более мелкие) явления были на самом деле разными фронтами борьбы с одним единственным врагом – машиной. Машина делала предметы, которые были так себе и которые – ещё хуже – теперь появились и у бедных. Машина (паровая) питалась углём, а уголь вонял. Машина была бякой. К сожалению, прямая борьба с машиной, в духе луддитов, была невозможна. В конце концов именно машина и вообще новые технологии производства, логистики, банковского дела и торговли, столь развившиеся во второй половине XIX века, были ответственны за благосостояние этой буржуазии, ещё недавно вовсе не бывшей таковой.

Приходилось бороться символически, ограждая себя от машины специфическим бытом. Создать такой антимашинный быт рассчитывал ещё Уильям Моррис с учениками из движения Искусств и ремёсел, но в целом он ошибся. Он пытался забыть о машине, ретроградно вернувшись во времена, когда её ещё не было. В долгосрочной перспективе это не сработало. Идеологическая война с машиной требовала не закрывать глаза, а найти мощного союзника. Такой союзник был найден. Машина суть плохо, всё, что не машина – хорошо, враг моего врага – мой друг, в общем, короче, нет никакого сомнения, господа – от машины защитит природа.

Так родился Art Nouveau, стиль, квазиприродные артефакты которого невозможно или слишком трудоёмко сделать механическими методами или, точнее, тяжело или слишком трудоёмко алгоритмизировать для производства (создать чертёж, настроить оборудование и т.п.).

В 1905 году контуры Art Deco были уже видны; единственная причина, по которой он тогда уступал Art Nouveau, заключается в том, что он выглядел дешевле (Sitzmachine, дизайнер Josef Hoffmann).

Ситуация изменилась после Первой Мировой войны. Век угля закончился, европейская часть человечества перешла на продукты переработки нефти, которые при сгорании воняют гораздо меньше. Первая Мировая война и финансовый кризис 1914 года стёрли с лица земли былую буржуазию, закончив т.н. Belle Époque. Обедневшая (но всё ещё состоятельная) буржуазия потеряла как острое отторжение к технике, так и способность покупать трудоёмкие в производстве и от этого запретительно дорогие вещи.

Так родился Art Deco – стиль, артефакты которого легко сделать механическими методами (во всяком случае алгоритмизировать для производства), но артефакты которого всё равно получаются привлекательными.

Говоря грубо, Art Nouveau – попытка эстетизировать формы, не сводимые к простым геометрическим фигурам, а Art Deco – попытка эстетизировать формы, состоящие только из простых геометрических форм (промежуточный венский сецессион/югендстиль со сложными кривыми, оттенёнными простыми геометрическими формами – пришёлся как раз на период между этими двумя стилистиками).

Art Nouveau – попытка бороться и отрицать технологию производства, а Art Deco – попытка сделать её привлекательной. Эти два стиля давно мертвы (в наше время делать в их рамках что-либо – не более чем исторический кунштюк), но одновременно они живее всех живых, потому что технология никуда не делась и любому дизайнеру приходилось и приходится выбирать к какому лагерю примкнуть.

Art Nouveau

Как уже было сказано выше, у Art Nouveau две важные родовые черты:

Квазиприродность. Вообще говоря, идеальной формой адепты Art Nouveau считали склонившуюся под ветром травинку.

Сложность или невозможность передачи дизайна в массовое производство.

Рождественская открытка 1915 года демонстрирует переход от Art Nouveau к Art Deco. Прямоугольники, но грубо нарисованные и негеометрический шрифт. Обратите внимание на скруглённые уголки. © TuckDB —http://tuckdb.org/postcards/72504

Второй пункт более важен, чем первый. Хотя природу и идеализировали, но в качестве эталона формы годилось всё, что угодно, лишь бы получалось сложно, причудливо и очевидно сработано вручную. Травинка довольно однообразна, поэтому дизайнеры заимствовали живые и текучие формы не только из природы, но и, например, японской графики, основанной на трудно шаблонизируемой каллиграфии.

Это почти всё, что нужно знать про Art Nouveau, остальное нужно просто смотреть, смотреть, смотреть, тем более, что это очень приятно. К сожалению, буржуазных домов с такими интерьерами в нашей стране сохранилось очень мало, так что смотреть почти негде (класс-гегемон буржуазную роскошь не любил).

Есть, однако, несколько пунктов, которые полезно осознавать в контексте общей истории дизайна:

Машиноборчество, подобное тому, что было во времена Belle Époque, порой возвращается и приносит с собой локальные возрождения Art Nouveau. Например, движение хиппи, едва появившись на свет, немедленно стало продуцировать пусть и кислотную, но вполне характерную версию этого стиля.

«Природные» формы, выработанные и кодифицированые Art Nouveau, в последние годы стали важной характеристикой органических товаров (разве что апелляции к т.н. традиционному качеству ещё как-то мешают полному переходу).

Развитие обработки материалов, вызванное к жизни производственными потребностями Второй Мировой войны, уже к началу пятидесятых привело к тому, что Art Nouveau живее всех живых в автодизайне. За исключением пятидесятых (когда стиль Art Deco был ещё актуальным) и семидесятых (см. маятник), Art Nouveau был и остаётся основным стилем для формообразования. Скруглённые и текучие формы современных автомобилей вместо аллюзий на природность предлагают аллюзии обтекаемых форм, т.е. скорости, но это по-прежнему Art Nouveau.

Art Deco

В контексте этой книги Art Deco гораздо интереснее, чем Art Nouveau. Во-первых, период величия этого стиля был более продолжительным. Хотя первый пик Art Deco был короче лет на десять по сравнению с тридцатью годами популярности Art Nouveau, его популярность несколько раз возвращалась. Во-вторых, Art Deco был и остаётся т.н. дешёвым стилем. Предметы этого стиля делать легко и удобно, в результате его не обделяли вниманием начиная с Баухауза (разве что тогда экономили на деталировке). Как следствие, артефактов Art Deco и делалось, и сохранилось больше.

В наши дни простейший и один из самых приятных способов оценить привлекательность и стилистическое единство Art Deco – посетить любой дайнер (diner), т.е. ресторан специального формата, сложившегося как раз во время расцвета этого стиля.

Современные часы, где пара дизайнер/заказчик слепили образцовый корпус из Art Deco со стрелками и циферблатом из XIX века – с характерно плохим результатом.

Конечно, в чистом виде Art Deco в наши дни не существует. Сначала бурно развившиеся в сороковые годы технологии сделали возможным дешёвое и простое производство изделий сложных форм, потом наступил модернизм пятидесятых, выступавший за отсутствие украшений вообще. В то же время идеалы Art Deco остаются живее всех живых в электронике (iPhone и все ноутбуки), в фаянсовой и стеклянной посуде и кожаной мебели.

Кроме того, Art Deco самопроизвольно возрождается почти в каждом новом стиле/предметной категории, во всяком случае поначалу, когда формообразование в этом стиле ещё не выработано. Например, в начале постмодернизма именно Art Deco служил стилевой основой этого нового, ранее не виданного дизайна (например, это отчетливо видно в уже упоминавшихся стеллаже «Карлтон» дизайнера Этторе Соттсасса и в чайнике «Поющая птичка» Майкла Грейвза). Поэтому знание принципов стилеобразования Art Deco очень полезно – достаточно изучить его один раз, чтобы всю жизнь применять при появлении каждого нового стиля.

С веком вместе

Из всех этих примеров ясно, что в дизайне существует понятие актуальности. По всей видимости, невозможно сделать дизайн, начисто лишённый примет своего и только своего времени. И если это так, то любой дизайн рано или поздно теряет свой смысл.

Правда, хороший или, во всяком случае, харáктерный дизайн иногда новый смысл приобретает. Например, американские дайнеры, облик которых сложился ещё в период стримлайнинга и страсти к хромированному металлу, довольно успешно существуют, подменив эстетику скорости («мы накормим вас ужином со скоростью наисовременнейшего аэроплана!») ретро-аллюзиями («мы накормим вас таким же ужином, как в благословенные тридцатые, когда женщины ещё знали своё место!»).

В этом смысле хороший дизайн имеет тенденцию умирать и возрождаться, что подробнее разбирается в следующей главе.

Маятник

В «высокой» (попросту говоря, дорогой) европейской кухне классовое чувство было представлено не менее, чем в других видах дизайна (кулинария, в рамках создания новых рецептов или доработки старых, тоже по сути дизайн).

Дорогие ингредиенты ценились в том числе и потому, что они дорогие – например, в средневековье в блюда клали значительно больше пряностей, чем кладут теперь; как только пряности подешевели, эта традиция благополучно умерла (разумеется, объяснялось это отнюдь не приземлённой дорогостоимостью; переперченная и ужасно пряная пища разгоняла также и хуморы, что бы это ни значило).

Ценились и дорогие техпроцессы. Крестьяне, например, ели варёное мясо (если ели вообще), господа же ели исключительно мясо, пожаренное на вертеле на открытом огне, поскольку такой способ приготовления требовал гораздо больше дров и гораздо больше усилий (специальные работники все время крутили и переставляли вертел в зависимости от силы пламени). Такой способ был очевидно предпочтительным для демонстрации дорогостоимости еды (и разгона хуморов; считалось, что варёное мясо хуморы замедляет). Как только появились (сначала механические, а потом и электрические) моторы для вращения вертела и стабильные источники тепла (газ, электричество), как мясо на вертеле немедленно потеряло свою демонстрационную составляющую, что в наши дни может почувствовать каждый, откушав шаурмы или курицы-гриль.

Но процесс денежной гибели мяса на вертеле был довольно длительным (механический мотор для вертела пытались придумать со времён средневековья). Гораздо интереснее, когда что-то схлопывается очень быстро/внезапно. Кулинария тут даёт другой поучительный пример – шинковка и превращение ингредиентов в пюре. В дело вступают кнели.

Кнели (фр. quenelle) по сути просто тефтели, но не из грубого фарша, а из ингредиентов (мяса или рыбы), переработанных в пюре. Многие пожившие при советской власти хорошо помнят блюдо отечественного общепита «кнели паровые», поэтому сразу замечу, что настоящие кнели к советскому варианту прямого отношения не имеют. Коммунистические кнели суть продукт сознательной адаптации высокой кухни к условиям жизни при социализме – они делались не из пюре, а именно из фарша, а советская власть их не истребила только потому, что в фарш можно было класть мясо/рыбу даже низкого качества и внешне это не было заметно (такая трансформация по тем же причинам произошла в советское время и с котлетой, из цельного куска вырезки ставшей изделием из фарша).

Делать кнели традиционным способом – та ещё работа. Мясо или рыбу нужно сначала мельчайше нашинковать, а потом долго растирать в ступке до полного разрушения волокон. Даже и с мясорубкой дело не идёт быстрее, т.к. фарш приходится пропускать через неё несколько раз и всё равно получится неубедительно – на языке будут ощущаться комочки пищи, и вся прелесть кнелей пропадёт.

Неудивительно, что т.н. «высокая» – попросту говоря классовая – кухня кнели любила, равно как и вообще все блюда, требующие очень большого объёма ручного труда, вроде пудинга Нессельроде (замечательно, что в интернете, когда я это пишу, на русском языке все рецепты этого «пудинга» адаптированы для пролов и найти оригинальный можно только на английском).

Настал день, когда это изменилось. В 1963 году француз Пьер Верден изобрёл первый кухонный комбайн. Сначала комбайн продавался в расчёте на промышленное производство еды под названием Robot Coupe. Потом Верден понял, что его можно продавать обычным гражданам и в 1971 году появился компактный вариант под названием Magimix.

Довольно быстро машинка попалась на глаза американцу Карлу Сонтеймеру. Успешный инженер, он собирался основать новую компанию и как раз искал идею для бизнеса. Увидев Robot Coupe на промышленной выставке, он лицензировал устройство и, после некоторых доработок конструкции, в 1973 году выпустил на американский рынок кухонный комбайн Cuisinart.

Успех был феноменальный, даже учитывая высокую цену комбайна (поначалу он продавался за $160, что эквивалентно примерно восьмистам современным долларам). Стоило появиться паре хвалебных обзоров (в журнале Gourmet и в New York Times), как началась настоящая мания покупки комбайнов и потребления еды, в процессе готовки превращённой в пасту. Все ели только пищу, превращённую в монотонную массу. У Cuisinart появились многочисленные аналоги. Было написано множество книг с рецептами для кухонных комбайнов (но уже в восьмидесятые, когда комбайны подешевели и стали доступны всем).

Оргия мелко размолотой еды продолжалась до середины девяностых, а затем, как обычно бывает, произошло то, что обычно происходит – человечество пресытилось гомогенной едой. Пресытилось настолько, что, например, сейчас лишь в минимуме рецептов на epicurious.com, даже по смыслу и подходящих, упоминаются кухонные комбайны. Обладание кухонным комбайном потеряло всякие коннотации с изысканной едой и связано теперь только с пошлым мещанством.

Разумеется, не потому, что кухонный комбайн суть плохо (штука удобная и действительно многие блюда без него практически не сделать) и не потому, что гомогенные блюда нехороши (кто пробовал хорошие кнели, никогда их не забудет). А просто потому, что когда чего-то становится много и надолго, отношение к этому ухудшается – ровно до того момента, когда об этом забывают (можно не сомневаться, что время кухонных комбайнов и гомогенной еды ещё вернётся).

Это – просто маятник. Сразу после того, как нечто становиться возможным, оно становится хорошим, модным и актуальным – а затем неминуемо плохим, затёртым и пошлым. После этого начинается маятник, т.е. возвращение этого нечто в актуальность с примерно одной и той же периодичностью, пусть и с затуханием. За первым сильным импульсом следует сильная противофаза (что видно на примере тех же кухонных комбайнов), затем с каждым колебанием маятника амплитуда между ненавистью и любовью сокращается. При этом эффект маятника появляется только если начальный импульс был очень сильным; если импульс был слабым или возник очень давно, сила маятника снижается. В любом случае рано или поздно явление становится привычным и качание маятника прекращается.

Такие маятники есть во многих областях. Яркий пример – актуальные цвета одежды. Они ходят по кругу с небольшими вариациями, за исключением стабильного чёрного. Важно, однако, понимать, что в цветах одежды есть сразу три маятника – светлый/тёмный, ядовитый/приглушенный и собственно цветовое колесо. Наличие сразу трёх маятников делает прогноз цветов следующего сезона делом довольно сложным, тем более что начальный импульс (появление дешёвых и ярких анилиновых красителей) произошёл ещё в конце позапрошлого века и немного затух. Иногда три независимых маятника на некоторое время оказываются в одной фазе; в этом случае происходят необъяснимые иначе явления вроде Великого Периода Коричневого Семидесятых или (маятники ещё качались в той же фазе) Вырвиглазных Цветовых Сочетаний Восьмидесятых. Надо полагать, что со временем маятники снова одновременно попадут в ту же фазу и всем нам не поздоровится.

Вот ещё пара маятников, много других вы можете найти сами.

В 1998 году появился уже упоминавшийся мной iMac с полупрозрачным поликарбонатным корпусом, оказавшийся очень популярным. Уже через пару лет появилось множество других массовых продуктов с полупрозрачными корпусами. Например, через 4 года Филипп Старк спроектировал ставший бешено популярным стул Louis Ghost Chair – обыкновенный барочный стул, пусть и несколько упрощённой формы, но зато выполненный из прозрачного поликарбоната. Ещё через пару лет этот импульс докатился и до китайских подражателей и корпуса крупных изделий из прозрачного пластика живо вышли из моды (что, впрочем, не мешает прозрачному стулу продаваться до сих пор). Можно, однако, не сомневаться, что скоро анти-импульс выдохнется и прозрачные корпуса внезапно вернутся – начальный импульс появился сравнительно недавно, так что маятнику ещё работать и работать.

Зная способность Филиппа Старка держать нос по ветру, можно смело постановить, что как только он выпустит новую крупную прозрачную вещь – так и настанет новый цикл маятника.

Вот другой маятник. В середине девяностых появились компакт-диски с данными. На них влезало невообразимо много информации – целых 600 мегабайт. И хотя компьютеры того времени были небогаты – 256 цветов и мониторы с диагональю 11 дюймов были нормой, – интерфейсы консумерских программ немедленно стали пышными (тогда это были прежде всего игры и интерактивные энциклопедии). Внезапно расцвели ранее невозможные красоты вроде текстурированных интерфейсов (камень! льняная бумага! градиенты!), заранее нарисованных кнопочек (с пиктограммами!), заставок (анимированных!). На дискету не влезало, а на диск влезло. Очень быстро это приелось, приелось настолько, что рынок интерактивных энциклопедий и книг просто исчез – даже самые лояльные потребители устали покупать такую красоту.

Интерфейсы стали простыми и скромными. Например, самая успешная интерактивная энциклопедия того времени, Microsoft Encarta, обновлялась каждые пару лет и каждый раз получала новый, актуальный интерфейс. В начале пути, в 1993-1996 годы, интерфейсы каждый год радовали пользователей тенюшками, скруглёнными углами, ядовитыми цветами и пиктограммами на решительно каждой кнопке. К 1997 году стало окончательно ясно, что это не работает, и версия того года вышла в пастельной гамме с минимумом украшательств. Ещё меньше «красоты» осталось в версии 1999 года, даже интерфейс почернел. Маятник вышел на противофазу.

Маятник, однако, продолжал раскачиваться и очень скоро интерфейс Encarta снова стал обогащаться. Например, Encarta 2004 не получила изобилия скруглённых углов и пиктограмм сильно не прибавилось, но вернулись яркие цвета и градиенты. С каждой версией энциклопедия становилась все ярче и пышнее и неизвестно, до каких горних высот она бы добралась, но к 2009 году интернет окончательно убил дистрибуцию на CD. Encarta приказала долго жить и даже снова появившиеся градиенты и скруглённые уголки не смогли её спасти.

Эту эволюцию вы можете проследить самостоятельно. В интернете немного скриншотов, но довольно много видео (достаточно поискать на YouTube слово Encarta; особенно советую ознакомиться с Encarta 1999, которая для своего времени была просто потрясающим продуктом, в частности, для неё дизайнеры Microsoft изобрели адаптивный дизайн).

Маятник всё ещё качался. В 2002 году вышла в свет (искусительно написать «в цвет») MacOS X с текстурированными окнами и реалистичными пиктограммами. В 2007 году появился iPhone с ещё более богатым интерфейсом. Однако всё, что имеет начало, имеет и конец, и сейчас, когда я это пишу, наступила очередная противофаза и дизайнеры всего мира бросают рисовать богатые интерфейсы и – кто с восторгом, а кто и с муками – перепрофилируются на т.н. «плоский дизайн».

Аналогичный маятник в веб-дизайне предлагаю вам опознать самостоятельно (на моей памяти в том же периоде было на один цикл больше, чем в остальных интерфейсах; дополнительный цикл появился благодаря дивной технологии Macromedia Flash, c которой можно было делать такие чудеса, как переливающийся и даже шевелящийся интерфейс).

Мода на прозрачные корпуса à la Аймак появилась ещё когда интернет был маленьким. Процесс мыслительной деятельности дизайнеров того времени проследить уже очень трудно. Сейчас интернет большой, пишущих дизайнеров в нем много, так что легко наблюдать как восторг дизайнеров от плоского дизайна (попытки оправдать), так и муки (критика). И то, и другое очень интересное чтение, однако, если признать существование маятника, становится понятно, что это чтение не очень продуктивно.

«Плоский дизайн» в интерфейсах хорош не потому, что он плоский и не потому, что он хороший, а потому, что дизайн интерфейсов был неплоским слишком долго. Как только пройдёт достаточно времени, он перестанет быть хорошим. В этом смысле гораздо продуктивнее думать не о том, какой дизайн хорош, а о том, какой дизайн хорош сейчас и будет хорош ещё хотя бы пару лет. Филипп Старк, по-видимому, только об этом и думает – и получается у него лучше многих, есть чему поучиться. Кроме того, с практической точки зрения полезно следить не только за тем, что актуально, но и за тем, что было неактуальным достаточно долго, т.к. с большой вероятностью оно войдёт в моду снова и тот, кто угадает, когда, получит много персональной пользы.

КПД дизайнера

— Ого! — сказал себе Кварцевый, — плохо дело! Но ничего: не надо думать, и тогда все будет ладно!
Станислав Лем, «Три электрыцаря»

Профессионал отличается от любителя тем, что он работает ради денег (что не отрицает удовольствия от работы). Любитель может не думать о КПД своей работы, о соотношении затраченного времени и усилий к результату. Работа же профессионала без забот о КПД очень быстро станет нерентабельной. Лучше всего – делать как можно меньше, зарабатывая как можно больше.

Вторая часть этой сентенции, «зарабатывать как можно больше» во многом связана не с профессионализмом дизайнера, а, например, со степенью его публичности. (Нет никаких сомнений и в том, что талант и актуальность творчества занимают не последнее место.) Первая же часть сентенции, «делать как можно меньше» во многом более интересна в контексте этой книги. Она проявляется в культуре дизайна не менее, чем попытки дизайнеров улучшить своё материальное положение.

Мастерство против оригинальности

Окружающие могут сколько угодно думать о дизайне, как о полёте души, когда дизайнер буквально порхает и творит, творит. Это представление, в общем и целом, неверно. Дизайнер порой работает, причём у этой работы есть две разных циклических модальности:

Дизайнер судорожно чешет голову, пытаясь придумать решение.

Дизайнер напряжённо и в спешке реализует придуманное решение, чтобы обнаружить, что оно работает хуже, чем хотелось бы, и нужно вернуться к этапу № 1.

Обе активности утомительны, занимают время, первая к тому же нестабильна и не всегда приводит к ожидаемому результату. Существует простой и необыкновенно надёжный метод отказаться от этой работы – стать мастером традиции.

Под традицией я понимаю сложившиеся к настоящему времени стандарты и конвенции, которые могут быть алгоритмизированы и которые – что доказано практикой – ведут к стабильно качественному результату. Эти традиции могут быть невербальными (или всё ещё невербальными), а могут быть и совершенно формальными.

Здесь нет лучшего примера, чем книжный дизайн и отражение в нём работы Яна Чихольда. Напомню некоторые этапы его творческого пути:

Чихольд, сын оформителя вывесок и профессиональный каллиграф, в 1923 году посещает выставку Баухауза, где впервые сталкивается с концентрированным модернизмом в полиграфии, который до той поры в Германии (стране фрактуры и текстуры!) был совершенно не распространён и не известен. Под впечатлением от этого события убежденный социалист Чихольд полностью преображается как профессионал и становится яростным пропагандистом нового стиля.

В 1928 году он публикует Die neue Typographie. Ein Handbuch für zeitgemäß Schaffende – одновременно и манифест модернизма, и очень хорошо написанный учебник соответствующей техники набора и вёрстки. Die neue Typographie становится очень популярна в профессиональных кругах всей Европы (до второй мировой войны немецкий язык играл примерно такую же роль, как английский сегодня – это был язык грамотности; книга на немецком языке была доступна гораздо большему числу читателей).

Уже через несколько лет Чихольд начинает разочаровываться в модернизме. Одна из причин – формальные признаки этого стиля заимствует и начинает широко использовать итальянский фашизм, а несколько позже и немецкий национал-социализм. Чихольд, недавно бывший адептом модернизма, становится столь же убедительным адептом традиционного набора.

К 1962 году творческая эволюция Чихольда приводит к тому, что он выпускает Willkürfreie Maßverhältnisse der Buchseite und des Satzspiegels (у нас «Облик книги», вышедший в 1980 году) – учебник традиционного набора, написанный не хуже, чем Die neue Typographie.

Замечательно в этой биографии то, что Чихольд за свою профессиональную карьеру блестяще сформулировал и вербализовал целых две существовавшие до него и изобретённые не им традиции – модернизм и традиционализм. Стоит заучить правила любой из них, как верстать качественные публикации становится легко.

Конечно, публикации, сделанные в рамках традиции, выглядят несколько однообразно. Тонкие ценители могут различать мельчайшие оттенки различия в оформлении, но, вообще говоря, их почти нет.

Книги XVI-XVII веков, выполненные в единой и ригидной традиции, выглядят хорошо (Google Books позволяет всем желающим это оценить), но как-то очень одинаково. Отличить книгу Reform Or Ruin: Take Your Choice!: In which the Conduct of the King: the Parliament, the Ministry, the Opposition, the Nobility and Gentry, the Bishops and Clergy & c. is Considered: and that Reform Pointed Out, which Alone Can Save the Country! от книги Thoughts on the Education of Daughters: With Reflections on Female Conduct, in the More Important Duties of Life можно только по тому, что у первой название ещё длиннее, чем у второй.

Не отстаёт и традиция модернизма. Начиная с определённого времени выражение corporate modernism стало просто-таки ругательным – один годовой отчёт отличался от другого годового отчёта только названием клиента да годом выпуска – остальное (куча пустого пространства, висящие в воздухе заголовки, шрифт без засечек) было решительно одинаковым. Мы в общем и целом преодолели это в бумаге (точнее, пережили), однако, когда дело доходит до веб- и другого экранного дизайна, всё только начинается – нам предстоит ещё долго терпеть совершенно одинаковые сайты, отличающиеся друг от друга только картинками.

Чихольд, по-видимому, осознал эту одинаковость. Стремясь к новому и современному (в 21 год это единственное достойное желание) он создал не менее ригидную систему ценностей. Увидев однообразные результаты развития модернизма, он всё-таки предпочёл вернуться к старой традиции. Если и то, и другое настолько ригидно, зачем делать новое, когда и старое работает? И по привычке тут же старую традицию алгоритмизировал.

Будучи когда-то книжным верстальщиком, смело скажу, что грамотному профессионалу что традиционная вёрстка, что модернистская позволяет очень надёжно и быстро получать средне выглядящие, но качественные публикации. Надо особо отметить, что:

Попытка привнести нечто творческое в работу редко оказывается удачной. К сожалению, очень много творческих поисков оканчиваются либо всё равно проходным результатом, либо чем-то патетично манерным.

Мастерская работа в русле традиции хороша ещё и потому, что интеллектуально совершенно не затратна. Ломая традицию или не имея должной степени мастерства, дизайнер, работая, вынужден думать о работе. Следующий же традиции мастер вообще не думает о том, что он сейчас делает – хочешь, думай о бабах, хочешь, о натурфилософии. Это очень экономит силы, в том числе и душевные.

Удивительно, как, при таких-то преимуществах комбинации мастерства и традиции, что-то новое всё-таки время от времени появляется. Учитывая, что за это новое обычно ответственна молодёжь, могу объяснить это только тем, что молодые люди по определению не являются ни носителями сложных традиций, ни мастерства (ещё не успели научиться).

Так или иначе, в дизайне всегда есть и будет заметная тенденция к простым, проверенным временем решениям. Это можно назвать традицией, а можно и ремесленничеством, что гораздо менее уважительно. У этого явления есть как заметные плюсы, так и заметные минусы, так что лично я предпочитаю воздержаться от эмоциональной оценки.

Алгоритмизированная традиция – не единственный способ дизайнеров делать что-то качественное и при этом работать как можно меньше. Другая тактика заключается в использовании заготовленного заранее дизайна.

Под заранее заготовленным дизайном я сейчас понимаю даже не плагиат – хотя понятно и естественно желание дизайнера не тратить время на мучительное творчество, а дойти до книжного магазина, купить там специальную книгу класса «Современный и дизайнерский дизайн дизайна» и начать творчески заимствовать. Гораздо важнее менее явная экономия ресурсов.

Например, характерно внимание, которое уделяется шрифтам в последнее десятилетие. Частично оно объясняется тем, что шрифт, строго говоря, это «консервированная» красота. Как можно открыть банку консервов и не беспокоиться о приготовлении ужина, так можно купить шрифтовой файл, применить его и – voila – получается дизайн. Не так давно в полиграфии всё было иначе. Дизайнеры были вынуждены пользоваться только теми шрифтами и теми размерами, что были в типографии, где печатался тираж. Ещё ближе к нашему времени пример веб-дизайна, где только в последние несколько лет появились шрифты, отличные от Ариэля. Дизайнер, который покупает один-два комплекта шрифтов и долгие годы пользуется только ими, сейчас прямо-таки невообразим (а ещё в 1998 году в книге On Book Design американский дизайнер Ричард Гендель мог себе позволить рекомендовать именно такой метод работы). Наверное, количественно это отличается от использования клипартов, но качественно разница очень невелика.

Другая черта (особенно в отечественных реалиях) – искренняя вера не просто в алгоритм работы, а в незыблемость чужого пророческого алгоритма. Прочитал интеллектуально экономный дизайнер в книге (того же Чихольда), что висячие строки – грех и после этого висячие строки всюду вымарывает и ругает, даже если они делают страницу живее (такие случаи бывают). Дизайнер, оценивающий свою работу только по факту соблюдения требований, даже и разумных, что-то явно упускает. Как писал видный дизайнер-модернист Джордж Нельсон, невозможно постичь принцип, если вы озабочены только отысканием формул и приемов для подражания.

С практической точки зрения всё это важно именно потому, что все методы экономии усилий бесполезны и глупы, если дизайнер не обладает общей профессиональной культурой. Без культуры вероятно или даже неизбежно следующее:

Дизайнер, выбирая традицию для освоения/наработки мастерства, выбирает плохую традицию – такую, что потом стыдно.

Более-менее типичная отечественная вывеска: из всех имперских традиций в дизайне (римская, британская, французская, даже и русская) дизайнер не выбрал ни одну и это сразу видно.

Дизайнер в поиске нового и лучшего бросает нарабатывать мастерство в традиции – и просто не научается делать в этой традиции что-то существенное. Вместо того чтобы стать настоящим носителем традиции, он довольствуется лишь знанием её правил и технологии и не способен делать живые работы.

Дизайнер удовлетворяется одной единственной традицией – хотя определённая творческая свобода появляется только у тех, кто владеет двумя или больше.

Практика показывает, что совсем без традиции работать нельзя. Соответственно, если мы не хотим делать псевдо работы (псевдо-классическую, псевдо-экологическую и т.п.), традиции надо учиться – что особенно актуально в России, поскольку из-за нашей истории в XX веке с традициями у нас довольно бедно.

Иначе, кроме как псевдо, ничего не получится и не может получиться.

Грубо, еще грубее

Другой способ работать меньше – исключить из работы трудоёмкие технологические операции.

Например, важная часть работы – передача дизайна в производство. Если качество продукта хоть сколько-нибудь волнует дизайнера, он не будет соглашаться ни на брак, ни на компромиссы, ни на результат недопонимания между собой и производственниками («ой, а мы думали это нужно напечатать пантоном 223U!»). Неизбежный результат – возрастание неоплачиваемой, утомительной и трудной в планировании работы, которой хочется избежать.

Или возьмём иллюстрации. Если единственный способ получить нужную иллюстрацию – заплатить сверх бюджета за фотографию, любой профессионал в здравом уме предпочтёт обойтись вовсе без иллюстрации или найти другую. Но и тот, и другой вариант оборачиваются разрастанием работы.

Другой пример – создание самого чертежа, техпроцесса или оригинал макета. Когда дизайнер получает деньги за факт дизайна, а не за его сложность, ему легче сделать простой дизайн. Для производства стула простой формы требуется гораздо меньше технологических операций, чем для производства стула сложной формы со сложным техпроцессом (резьба, сложная раскраска), а заработок дизайнера тот же.

В результате мы имеем стремление к простоте во всех областях дизайна, начиная с венского стула семьи Тонет и заканчивая всей архитектурой и дизайном модернизма.

Однако дизайн можно не только упрощать, но и огрублять:

Вопрос о точном соответствии цветов в тираже можно вообще исключить, напечатав всё в одну или две краски. Другой вариант: сделать цвета намеренно неважными, например, чуть доработав иллюстрации товара, чтобы было видно, что важен не конкретный цвет, а цвет вообще («темно-синий тостер»).

Если фотография запретительно дорогая, её можно быстро и без проблем заменить на иллюстрацию фотографии (посредством дралоскопии, многие иллюстрации здесь именно таковы по этой самой причине).

Если не хочется закладывать в техпроцесс производства стула обработку швов/соединений, всегда можно сделать дизайн, в котором грубые, необработанные детали будут частью образа.

Наиболее наглядно это проявляется в самой простой технологически области дизайна – плакатном дизайне. От сложных плакатов начала прошлого века (много сложной графики, много объектов) уже в шестидесятых человечество пришло к простым и грубым плакатам. Если в плакате главное мгновенное восприятие сообщения (как информационного, так и эмоционального), зачем делать его сложным? Дорого и трудоёмко работать с полноценным цветом? Не проблема, напечатаем в два цвета или даже в один, но поярче. Не хочется беспокоиться о неприводке красок? Сделаем грубо и бог с ним, что краски плывут. Жалко ради одного плаката тратить деньги на шрифт? Просто нарисуем его.

Есть и исключение из этого правила, но оно вполне объяснимо. Японский плакатный дизайн обычно потрясает зрителя ещё и изобилием технического совершенства (20 красок, три флуоресцентные! выборочный лак!). Удивляться тут нечему. Японская цивилизация создана на рисе. Рис требует чудовищного количества ручного труда, но даёт огромные урожаи, позволяющие прокормить многочисленное народонаселение. За века его культивирования лентяи просто вымерли от голода. В результате японские плакатные графики просто не могут иначе – отказаться от трудоёмкости для японцев вещь немыслимая.

Характерная черта российского «евродизайна» (по образу евроремонта, термин Владимира Кричевского) – как раз лютое равнодушие к грубому. Это не значит, что грубо не делают, но всякий раз, когда делают, делают подражательно, а не из принципа («а давайте сделаем как будто у нас граффити!»). Например, некий самодеятельный дизайнерский журнал (все авторы и вся редколлегия – дизайнеры), название которого в данном контексте несущественно, начиная с первого номера выпускается в цвете. Из понятной и естественной экономии он печатается на ризографе, в результате качество печати просто-таки вопиющее. Если бы редакция печатала его в ЧБ, проблемы бы не было, равно, как если бы цвет был только выделительным. И на подаче материалов журнала это бы не сказалось.

По всей видимости, равнодушие к сознательно грубо сработанному результату – явное наследие советской власти в культуре. Все артефакты дизайна в СССР были грубы как результат плановой экономики – предприятия были обязаны выпускать столько-то изделий в год, а качества никто не требовал (даже брак был распространён феноменально). Советской власти давно уже нет, а противоимпульс маятника есть – дизайнеры и заказчики всё ещё мечтают о богатом дизайне, который естественным образом является противоположностью дизайна намеренно грубого (точнее, являлся до недавнего времени).

Эволюция роскоши: от золота к элегантности

До наполеоновских войн мужская одежда привилегированных классов – частная, гражданская и военная – была яркой и богатой. Частные лица выбирали яркую одежду по своему вкусу, а подневольные военные и чиновники носили униформу, тоже яркую. Например, доктора медицины, выступая в своей официальной роли, обязаны были носить красные плащ и мантию. Помимо цвета (или цветов, нормой были многоцветные наряды) одежда отделывалась (например, декоративным шнуром).

Однако в 1800-е всё начало меняться. Сначала чиновники и частные лица, а потом и офицеры в отгуле начали носить новую одежду, простую, лишённую украшений и чаще всего чёрную. Этой одеждой стал т.н. сюртук.

Появление сюртука – очень поучительное явление. Вместе с сюртуком в европейской культуре впервые появилось оформленное понятие элегантности, т.е. неброской роскоши. Однако прежде чем начать говорить о ней, необходимо несколько уточнений.

Переход к простой и неброской форме одежды ни в коем случае не был повсеместным. Обеспеченные женщины продолжали носить столь же вычурную одежду, равно как и лакеи, ливреи которых только богатели. Упрощение женской одежды и исчезновение ливрей начало происходить гораздо позднее, только в начале XX века. В европейском обществе жена, будучи формально собственностью мужа/отца, выполняла важную роль демонстратора статуса. Эффективнее всего статус демонстрировался через богатую и пышную одежду. Только с началом эмансипации женщин простая одежда стала входить в моду, пиком чего был образ флэппера (flapper), совпавший с первой победой европейских женщин – получением права голосования. Лакеи тем более служили демонстративным целям, а исчезновение их униформы объяснялось тем, что к началу XX века мужчина-лакей стал сам по себе необыкновенно дорогим удовольствием (промышленность и города требовали всё больше мужчин и тем самым повышали стоимость труда).

Сюртук оказался необыкновенно живучим. Хотя его фасоны и варианты кроя изменялись не менее динамично, чем остальная одежда, только в середине XIX века он стал выходить из моды, да и то был заменён разнообразными вариантами сюртука же: фраком, смокингом, визиткой и другими специализированными костюмами. Даже и сейчас сюртук живее всех живых в форме пиджака.

Completely eaten out. Все клиенты во фраках. Из Perley’s Reminiscences of sixty years in the national metropolis ... Illustrated. POORE, Benjamin Perley, 1886, издательство Hubbard Bros. British Library HMNTS 9602.f.9, № 002956697.

Что же породило сюртук? Что обеспечило ему настолько долгую популярность? Что заставило его исчезнуть, возродившись в другой форме одежды? Как обычно, ответы лежат не в области моды, а в экономике и политике.

Во-первых, к концу наполеоновских войн общественное устройство европейского общества стало настолько сложным, что высшим классам уже не было никакой необходимости демонстрировать своё положение классам низшим (они либо попросту не встречались, либо городские низшие классы стали достаточно социально образованными, чтобы узнавать богатых и влиятельных персон и так). Вместо заметно богатой одежды со всеми её неудобствами (прежде всего вес, но и сложность одевания, и обычно неудобный покрой) стало возможно носить незаметно богатую одежду, такую, богатство которой заметно только другим богатым.

Во-вторых, начал зарождаться класс буржуазии – обеспеченных людей, ставших таковыми благодаря своим финансовым достижениям, а не происхождению. Буржуазия не имела ни возможности, ни желания имитировать большинство традиций аристократии. Ей требовались свои собственные методы демонстрации роскоши, и она нашла их в частности в сюртуке.

Сюртук, простая и удобная одежда, оказался очень кстати. Ценность сюртука определялась не тем, сколько на нем декоративных элементов и сколько материала пошло на производство, а качеством – отделки, материала, покроя по фигуре. Симптоматично, что единственным драгоценным предметом, который носили с сюртуком, была часовая цепочка – и той, чтобы быть модной, полагалось быть максимально тонкой (т.е. минимум материала, а значит, и веса, зато максимум требований к качеству исполнения). Даже мелкие флуктуации моды шли в дело – на всем протяжении эволюции сюртука отдельные его части быстро менялись (покрой рукавов, воротник, хвост, высота талии, длина, количество пуговиц), делая старый сюртук, даже и малоношеный, сразу заметным. Мужчина со средними доходами не мог себе позволить ежегодно обновлять весь гардероб и благодаря этому отчётливо выделялся в кругу тех, кто мог.

Разумеется, настало время, когда сюртук уже не мог выполнять возложенные на него обязанности. Например, в XIX веке европейская буржуазия настолько уравнялась с аристократией, что забот о внешнем облике у самых богатых представителей стало заметно больше – они столкнулись с необходимостью демонстрировать самые тонкие оттенки богатства. Одного сюртука стало мало, и он разделился на несколько разных предметов туалета: визитка стала одеждой, которую надо носить до обеда, а фрак или смокинг – после. Человек недостаточно богатый не мог позволить себе иметь по два предмета одежды на день и лакея, который бы всё это ежедневно гладил, и опять стал белой вороной.

Так или иначе, сюртук оказался знаменем понятия элегантности, т.е. неброской роскоши. Сначала понятие элегантности применялось для одежды, потом для интерьеров, потом для архитектуры, а к нашему времени стало значимой характеристикой даже в математике/естественных науках, что свидетельствует о его важности для западной цивилизации.

Это явление характерно именно для европейской цивилизации, нигде больше его нет. В Японии было нечто сходное, но только сходное. Элегантность там была вынужденной мерой, вызванной моральными установками. Как учил Лао-Дзы: «Драгоценные вещи заставляют человека совершать преступления. Поэтому совершенномудрый стремится к тому, чтобы сделать жизнь сытой, а не к тому, чтобы иметь красивые вещи.» (Дао дэ Цзин, цитирую по переводу Ян Хин-шун). В западной же цивилизации никаких моральных установок не было, элегантность родилась как попытка улучшить свою жизнь, сделав роскошь более комфортабельной.

Жизнь с элегантными артефактами наложила свой отпечаток на мировосприятие европейцев. Так, в торговле сложилась совершенно чёткая и опознаваемая всеми конвенция: чем больше товаров на витрине, тем дешевле магазин (существует даже целое понятие – боязнь пустоты, horror vacui, характеризующее захламлённый предметами и оформлением быт). Та же конвенция действует в архитектуре (в нашей стране вопиющий пример – городские здания девяностых), в графическом дизайне (пролетарские журналы оформляются богаче, чем журналы для господ) и вообще во всем дизайне. Культура «меньше значит больше» доходит даже до шрифтового дела – шрифты в публикациях для господ обычно выбирают как можно более тонких начертаний.

К сожалению, при советской власти жизнь сильно поистрепала понятие элегантности в широких народных массах (советский быт был вообще беден, да и общее направление советской культуры заключалось именно в ориентации на пролетария, которому элегантность не нужна). Но есть и другое важное явление в дизайне роскоши, которого советская власть нас лишила – демонстративная рачительность.

Начиная с некоторого уровня, только элегантность уже не может служить безошибочным признаком роскоши, особенно когда массы посредством СМИ узнают о ней. Что делать богатому и влиятельному в такой ситуации? Есть две возможности:

Как обычно, демонстрировать свою весомость подчёркнуто праздным образом жизни. Начиная с конца XIX века буржуазия использовала для этого спорт, путешествия и хобби.

Можно тратить деньги/ресурсы с демонстративно высшим смыслом, подразумевая, что пролы способны только покупать, а осмыслять неспособны. Здесь очень кстати пришлась ко двору экология, консервация ресурсов и сходные темы. Например, упаковка из «экологичного» картона в этой системе ценностей явно лучше упаковки из «неэкологичного» пластика. Особенно, если картон погрубее (что символизирует его натуральность) и неокрашенный.

Начиная с девяностых годов второй метод чрезвычайно востребован, во всяком случае, в Европе. Например, в полиграфии зачастую даже при мизерном тираже работы, когда себестоимость печати и бумаги совершенно не значима, дизайнер вызывающе плотно подвёрстывает материал, чтобы продемонстрировать свою рачительность (бережём ресурсы!).

Прелесть этого метода роскоши трояка. Во-первых, она действительно чужда пролетариям – для них это слишком бедно выглядит. Бедняки от рачительности морщат рожи. Во-вторых, весь XX век западная цивилизация, во всяком случае, на словах демонстрировала эгалитаризм (за исключением разве что Великобритании до начала шестидесятых и Германии времён Третьего Рейха). Демонстративная рачительность вполне соответствует эгалитарной идеологии – смотрите, пролы, мы совсем как вы, тоже экономим, правда, не деньги, а природные ресурсы. В-третьих, экология и консервация ресурсов сейчас доступна действительно только богатым людям и богатым обществам. Органическая еда, например, стоит дороже неорганической, что делает её не только недоступной пролетариату, но и особенно вкусной. Сейчас экологичность стала новой роскошью.

Если понятие элегантности уже довольно почтенное – ему больше трёхсот лет, то демонстративная рачительность в текущей форме – понятие сравнительно новое. Естественным образом оно более актуально. Эта актуальность, впрочем, не отменяет полностью и такой почтенный вид роскоши, как подчёркнутая расточительность.

Например, в ювелирном деле попытки сделать элегантно обычно отрезают кучу других, не менее привлекательных возможностей, а идеология рачительности в этой области вообще неуместна. Ювелирка почти всегда становится только лучше, если камней больше. Те же причины привели к тому, что архитекторы-модернисты однажды с прискорбием обнаружили, что без сознательного избытка материалов (пусть только в деталях) всегда получается нечто вроде курятника, только больше размером. 

Заключение

Все пуговки, все блохи, все предметы что-то значат.
И неспроста одни ползут, другие скачут
Я различаю в очертаниях неслышный разговор:
О чём-то сообщает хвост,
на что-то намекает бритвенный прибор.
Тебе селёдку подали. Ты рад.
Но не спеши её отправить в рот
Гляди, гляди! Она тебе сигналы подаёт.
Николай Олейников, 1932

Из материала предыдущих разделов ясно, что любой артефакт дизайна, даже и бессловесный, неизбежно обладает каким-либо высказыванием (message) – что-то сообщает окружающим о себе, своём владельце, создателе и окружающем мире. Предмет всегда посылает нефункциональное сообщение – эмоциональное, классовое или другое. Иногда напрямую (так, задача дизайна дорогого автомобиля – передать сообщение, что автомобиль дорогой), иногда опосредованно (например, аллюзией на другой артефакт, стиль, период или явление).

Стул Ульм. Дизайнеры Макс Билл и Ганс Гугелот, 1955.

Наличие высказывания неизбежно. Когда сторонники оголтелого функционализма в дизайне выкидывали все оформительские элементы, будь то в предметах Ульмской школы или в печатных работах интернационального стиля, они, может, и хотели избавиться от высказывания, но существенного успеха не добились.

Вместо отсутствия высказывания получилось новое высказывание: этот предмет, что называется, sachlich (непереводимое немецкое слово, обозначающее процесс и результат рационального и лишённого эмоций делания), и «у нас не забалуешь».

Со временем, конечно, это высказывание совершенно деформируется. Например, предметы в аэродинамической эстетике в момент создания высказывали идею скорости, а сейчас всего лишь отсылают к комплексу ретро-идей.

Однако во время работы думать о том, как изменится высказывание, незачем. Достаточно понимать: какие бы проектные решения дизайнер не принимал, он вынужден учитывать то, как они влияют на получившееся высказывание. Например:

Разные материалы высказывают разное. Дерево говорит не то, что пластик или металл – более того, разные виды дерева передают разные сообщения, равно как разные металлы и виды пластика. Высказывание сохраняется даже в отсылке к материалу – сайт, оформленный под морёный дуб, выглядит принципиально иначе, чем сайт, оформленный под массив берёзы. Более того, наличие такой отсылки – само по себе высказывание.

Выбор стилистики ещё больше обременён высказыванием. Артефакт викторианского дизайна передаёт совсем другое, чем, например, предмет Art Nouveau, тем более нечто более современное.

Даже размер артефакта определяет высказывание. Например, крупные зажигалки передают не то, что мелкие.

Учитывая, сколько артефактов дизайна делается в наше время (в истории не было ещё периода, когда средний человек обладал таким количеством предметов и подвергался настолько массированному воздействию медиа), нечего удивляться, что функционально они довольно монотонны и однообразны. В рамках одного товарного предложения естественным образом всё более-менее унифицировано. Например, если говорить только о графическом дизайне, 90% журналов, сайтов и рекламы структурно и функционально идентичны. Колонтитулы в разных журналах могут различаться и различаются, но они остаются колонтитулами. Поэтому дизайнер, строго говоря, занят почти исключительно тем, что выбирает и улучшает высказывание предмета, а не сам предмет.

Здесь культура дизайна собственно и проявляет себя. Технически грамотный дизайнер способен сделать технически валидный артефакт дизайна, например, макет книги или сайта. Однако не обладая дизайнерской, да и просто бытовой культурой, он не сможет снабдить артефакт цельным, непротиворечивым и не убогим высказыванием.

На проблему накладывается и то, что высказывание – важная, но всё-таки не единственная часть дизайна. Что, если на неказистое высказывание накладывается неосознанное дизайнером (а значит, случайное) нарушение традиции? Или маятник собьётся, т.е. в работу проползёт нечто уже/ещё совершенно неактуальное? Или дизайн будет сделан не того класса? Даже если технически артефакт приемлем, получается херня, которую быстро осознают все, кроме дизайнера и его заказчика.

Чтобы такого не происходило, нужна культура. В этой книге я описал часть её аспектов, особенно значимых в наших условиях. Прочтя до этой страницы и проследив таймлайн, вы сможете опознать явления и периоды, о которых знаете недостаточно. Знание факта своего незнания – первый шаг к тому, чтобы узнать, чтобы начать учиться. Сейчас, благодаря интернету (прежде всего Гуглю, но также и Амазону, где книги) учиться гораздо легче, чем всего десять лет назад. Если интерес у вас появится, и вы начнёте активно интересоваться историей дизайна и историей породившего дизайн общества – замечательно, моя работа над книгой прошла не зря.

В особенности, если ваша собственная хронология и объяснение событий и явлений будут отличаться от моего.

КОНЕЦ
(и не забудьте пожертвовать немного денег автору
на сайте dc.exmachina.ru, а также написать отзыв о книге,
например, на Goodreads.com).